Фандом: Ориджиналы. Согласно постановлению Правительства «О борьбе с контрреволюционными элементами в руководящих органах религиозных объединений» ваша богадельня упраздняется. Советую вам не препятствовать решению заседания Горисполкома и добровольно освободить помещения.
Добавить в моё избранное
47 мин, 26 сек 3111
Шагая по своей Интернациональной улице, Петренко немного успокоился, вдыхая сладковатый запах лип, беззаботно цветущих вдоль тротуара, несмотря на холодные ночи, которые никак не желали уравновесить июнь. Тополя, посаженные в городском парке, Петренко не любил. Ну какой толк от этого пуха, забивающего нос и горло? Куда как полезнее липа — мёд нынче в хорошей цене, а отец обязательно отдаст часть накаченного мёда Ваське на продажу.
В его радужные мысли вклинился вой собаки. Дворовый пёс выл так отчаянно, что разом пробрали мурашки. Петренко понял, что воет дворняга Любки-буфетчицы — её дом находился на пути к его собственному.
Василий нерешительно притормозил возле калитки, пытаясь заглянуть через высокий забор. Любкина должность позволяла дворняге жить как на курорте, чего псу вздумалось повыть? Калитка оказалась запертой изнутри, но Ваську охватило любопытство, перемешенное с нездоровой тревожностью. Он подтянулся на руках, перевесился через калитку и открыл щеколду. Ладно, если что, скажет, что гражданский долг не дал пройти мимо. Любка должна быть дома, ведь калитка сама себя не закроет изнутри. Петренко криво ухмыльнулся, представив, что любовнички сладко спят после ночных утех и даже не слышат воя собаки. Он громко постучал в дверь, на всякий случай громко выкрикивая Любу по имени. Никто не отзывался. Петренко дёрнул за ручку — предсказуемо заперто. Странно. Студень (вот же имечко у собаки) уже не выл, а тоненько поскуливал и подпрыгивал, гремя цепью.
— Ну-ну, тише, — успокоил собаку Петренко, впервые за всё время по-настоящему испугавшись.
Что-то тут не так. Как может человек спать до обеда, не слыша ничего вокруг, даже если он лёг под утро?
Петренко двинулся вдоль дома, пытаясь заглянуть в окна, которые располагались достаточно высоко, чтобы всякие любопытные могли подсматривать. Ажурные занавески и буйно растущая герань надёжно закрывали обзор внутреннего убранства кухни, и Петренко двинулся дальше, завернув за угол.
Здесь ему повезло больше — к стене дома была приставлена небольшая лестница, а рядом стояла пустая банка из-под белой краски. Краской не пахло, но сверкающая рама широкого окна говорила о том, что её совсем недавно обновили. Петренко взобрался на две ступеньки и заглянул в комнату. Ничего не было видно из-за солнечного света и тюля, но зато неожиданно оказалась не запертой форточка, о которую Василий случайно опёрся рукой, пытаясь разглядеть убранство гостиной. Секунду Петренко прислушивался к звукам изнутри. Он так и ждал, что в его физиономию, просовывающуюся в форточку, прилетит кулак Савельева или сковородка Любки. Пришлось здорово извернуться, чтобы просунуть правую руку вместе с головой в форточку, не теряя опоры под ногами. Шпингалет оконной рамы поддавался туго, но под решительными действиями быстро сдался. Петренко немного приоткрыл окно, отодвигая фиалки, расставленные по всему подоконнику, в сторону.
Уже спускаясь в комнату, Петренко понял, что в комнате слишком душно. У него даже немного закружилась голова, но списал он это на свои акробатические упражнения в неудобной позе. Вот Любка дура, затопила печь в июне. Хотя, жена Васьки тоже подтапливала дом, потому что из-за холодных ночей в единственной комнате было сыро и неуютно.
У Любки было две комнаты, не считая кухни. Из гостиной вела дверь в спальню, рядом с которой располагалась печка-голландка круглой формы. Такие обычно ставили на стыке помещений, чтобы тепло от печи распространялось сразу во все стороны. Василий дотронулся до чёрной поверхности — ещё тёплая. На цыпочках он прошёл к двери спальни и постучал. Тихо.
Петренко немного приоткрыл створку, готовый сразу же дать дёру, если что, и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Любка лежала на кровати лицом вниз в задравшейся выше задницы кокетливой розовой сорочке. Савельев расположился в чём мать родила возле кровати в странной позе на боку и вытянутой вперёд рукой, словно он пытался ползти. Под ним растеклась зловонная лужа, а синюшный оттенок лица заставил неверующего Петренко быстро перекреститься.
— Собаке — собачья смерть, господи, прости, — пробормотал Петренко и кинулся к окну, чтобы открыть его настежь.
Видимо, Любка с вечера затопила печь, но поспешила закрыть заслонку. Когда первый шок от увиденного прошёл, Петренко подумал, что надо бежать в милицию. Потом он вспомнил о том унижении, которое ему доставил Савельев своими намёками на взятку. Его совершенно не мучила совесть, когда он решил в качестве моральной компенсации почистить карманы пиджака Савельева. Пиджак аккуратно висел на стуле, чего нельзя было сказать о рубашке и галифе, вперемежку валявшимися вместе с чулками и бюстгальтером Любки на полу. Бумажник Савельева был туго набит банкнотами достоинством в два, три и пять червонцев — Петренко взял себе добрую половину, прикидывая, что тут сумма больше, чем его зарплата за полгода.
В его радужные мысли вклинился вой собаки. Дворовый пёс выл так отчаянно, что разом пробрали мурашки. Петренко понял, что воет дворняга Любки-буфетчицы — её дом находился на пути к его собственному.
Василий нерешительно притормозил возле калитки, пытаясь заглянуть через высокий забор. Любкина должность позволяла дворняге жить как на курорте, чего псу вздумалось повыть? Калитка оказалась запертой изнутри, но Ваську охватило любопытство, перемешенное с нездоровой тревожностью. Он подтянулся на руках, перевесился через калитку и открыл щеколду. Ладно, если что, скажет, что гражданский долг не дал пройти мимо. Любка должна быть дома, ведь калитка сама себя не закроет изнутри. Петренко криво ухмыльнулся, представив, что любовнички сладко спят после ночных утех и даже не слышат воя собаки. Он громко постучал в дверь, на всякий случай громко выкрикивая Любу по имени. Никто не отзывался. Петренко дёрнул за ручку — предсказуемо заперто. Странно. Студень (вот же имечко у собаки) уже не выл, а тоненько поскуливал и подпрыгивал, гремя цепью.
— Ну-ну, тише, — успокоил собаку Петренко, впервые за всё время по-настоящему испугавшись.
Что-то тут не так. Как может человек спать до обеда, не слыша ничего вокруг, даже если он лёг под утро?
Петренко двинулся вдоль дома, пытаясь заглянуть в окна, которые располагались достаточно высоко, чтобы всякие любопытные могли подсматривать. Ажурные занавески и буйно растущая герань надёжно закрывали обзор внутреннего убранства кухни, и Петренко двинулся дальше, завернув за угол.
Здесь ему повезло больше — к стене дома была приставлена небольшая лестница, а рядом стояла пустая банка из-под белой краски. Краской не пахло, но сверкающая рама широкого окна говорила о том, что её совсем недавно обновили. Петренко взобрался на две ступеньки и заглянул в комнату. Ничего не было видно из-за солнечного света и тюля, но зато неожиданно оказалась не запертой форточка, о которую Василий случайно опёрся рукой, пытаясь разглядеть убранство гостиной. Секунду Петренко прислушивался к звукам изнутри. Он так и ждал, что в его физиономию, просовывающуюся в форточку, прилетит кулак Савельева или сковородка Любки. Пришлось здорово извернуться, чтобы просунуть правую руку вместе с головой в форточку, не теряя опоры под ногами. Шпингалет оконной рамы поддавался туго, но под решительными действиями быстро сдался. Петренко немного приоткрыл окно, отодвигая фиалки, расставленные по всему подоконнику, в сторону.
Уже спускаясь в комнату, Петренко понял, что в комнате слишком душно. У него даже немного закружилась голова, но списал он это на свои акробатические упражнения в неудобной позе. Вот Любка дура, затопила печь в июне. Хотя, жена Васьки тоже подтапливала дом, потому что из-за холодных ночей в единственной комнате было сыро и неуютно.
У Любки было две комнаты, не считая кухни. Из гостиной вела дверь в спальню, рядом с которой располагалась печка-голландка круглой формы. Такие обычно ставили на стыке помещений, чтобы тепло от печи распространялось сразу во все стороны. Василий дотронулся до чёрной поверхности — ещё тёплая. На цыпочках он прошёл к двери спальни и постучал. Тихо.
Петренко немного приоткрыл створку, готовый сразу же дать дёру, если что, и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнотворный ком. Любка лежала на кровати лицом вниз в задравшейся выше задницы кокетливой розовой сорочке. Савельев расположился в чём мать родила возле кровати в странной позе на боку и вытянутой вперёд рукой, словно он пытался ползти. Под ним растеклась зловонная лужа, а синюшный оттенок лица заставил неверующего Петренко быстро перекреститься.
— Собаке — собачья смерть, господи, прости, — пробормотал Петренко и кинулся к окну, чтобы открыть его настежь.
Видимо, Любка с вечера затопила печь, но поспешила закрыть заслонку. Когда первый шок от увиденного прошёл, Петренко подумал, что надо бежать в милицию. Потом он вспомнил о том унижении, которое ему доставил Савельев своими намёками на взятку. Его совершенно не мучила совесть, когда он решил в качестве моральной компенсации почистить карманы пиджака Савельева. Пиджак аккуратно висел на стуле, чего нельзя было сказать о рубашке и галифе, вперемежку валявшимися вместе с чулками и бюстгальтером Любки на полу. Бумажник Савельева был туго набит банкнотами достоинством в два, три и пять червонцев — Петренко взял себе добрую половину, прикидывая, что тут сумма больше, чем его зарплата за полгода.
Страница 6 из 14
