Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
Добавить в моё избранное
236 мин, 1 сек 23003
Гарри прищурился на солнце, осевшее к западному краю горизонта; сизые, разодранные на узкие полосы облака легли поперек солнечного диска.
«Что плохого в любопытстве?» — спросил себя Гарри. Поскольку он задал этот вопрос себе, а не лицу постороннему, то получил ответ, который полностью его устраивал.
Джанет обнаружилась в небольшой гостиной, где, помимо нее, собралось немало народу: старший Димсдейл с матерью, Минерва, Хмури с Шеклболтом, в дверях топталась Тонкс. Она виновато покосилась на Гарри — праздное любопытство было присуще и ей.
Мадам Мераль склонилась над Джанет, та сидела в кресле, выпрямив спину; слабая улыбка затаилась в уголках губ. Искры роем огненных пчел крутились в камине, одна из них вылетела и ужалила обнаженную руку девушки. Колдомедик поспешно смахнула уголек, но сама Джанет не шевельнулась. Девушка не делала ничего пугающего или отвратительного, но смотреть на нее было томительно и жутко.
— Ну помогите ей хоть чем-нибудь! — не выдержала старая миссис Димсдейл.
— Ничего сделать нельзя, — спокойно ответила мадам Мераль. — Можно лишь облегчить последствия припадка.
— И как, по-вашему, — сердито осведомилась Минерва у Хмури, — далеко ли она могла уйти в таком состоянии?
— Уйти? Это невозможно, — мадам Мераль подняла выщипанные брови.
«Невозможных вещей на свете немного», — вспомнились Гарри слова Дамблдора.
Хмури фыркнул и вышел из гостиной, по дороге весомо наступив Гарри на ногу. Гарри охнул и отшатнулся.
Девушка принялась раскачиваться и мурлыкать какую-то мелодию; глаза ее закатились, неприятно выпятились белки в кровянистых прожилках. У Гарри помутнело на душе. Он поспешил выйти, но муть уже колыхалась у самого горла, оставляя во рту желтый привкус желчи.
Гарри поднялся в отведенную ему комнату, и некоторое время бездумно глядел на двор через окно. Узкие облака унесло прочь, сделалось ясно и холодно, печные трубы выли, как баньши. Через ворота прошел человек, полы тяжелого плаща заворачивались за спину; порыв ветра отбросил капюшон с его головы, и Гарри увидел лицо Джона Димсдейла.
Гарри упал на застеленную кровать, как был, в одежде и ботинках, и попытался извлечь из своей памяти какое-нибудь приятное воспоминание, заставившее бы померкнуть виденье закатившихся белков и вурдалачьей улыбочки Джанет Димсдейл. Память, однако, подсовывала такое, что Гарри тихо застонал, уткнувшись лицом в подушку. Старый, почти исчезнувший шрам послал разряд электрической боли в беспомощный мозг.
Хедвиг недовольно завозилась и щелкнула клювом. Гарри поднялся, уселся за стол и быстро написал коротенькое письмо, затем вытряхнул сонную сову из клетки и, привязав письмо к толстой мохнатой лапе, бросил Хедвиг в распахнутое окно навстречу ветру. Сова жалобно вскрикнула, тяжело ударила крыльями и полетела на юг. Закат поджег море, алое зарево охватило горизонт.
Гарри вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось вернуть отправленное письмо и бросить его в огонь. Но раз совершенный поступок редко можно исправить, и последствия минутной слабости ложатся на жизнь навсегда, как шрамы навсегда остаются на теле.
Не пишется, не ловятся слова, не ловятся жемчужины, хоть ныряешь до сблева. Забросил невод — пришел невод с травою морскою… Измарав десяток пергаментных листов кляксами и профилями красавиц, похожих на Флер, но с носом профессора Снейпа, ныряешь — уже в кровать, холодную, как серо-зеленое море, и стынешь посреди огромной чужой постели.
Люциус, сердце мое, не слышишь сейчас — и благодарение богам, что не слышишь, как я тут ною, одинокий…
Кажется, жар. Только что лязгал зубами, и вот уже простыни сплавляются в жгуты. Подушку никак не уложить так, чтобы голове на ней стало удобно. Моей голове удобно только на твоем плече… Худо мне.
И ни строчки не написал с того дня, с того черного вечера, как ушел, хлопнув дверью, и я вздрогнул, как будто ты по лбу мне ею хлопнул, и не могу, ни строчки — только кляксы да гордые профили. Не могу, ничего не могу без тебя, ничего не хочу. Вот только представить, как тень — да, вот эта — собралась в комочек, закатилась в ложбинку под ухом, и взять ее губами из-под розовой мочки… нет, не могу даже помочь себе… не хочу. Полная импотенция на всех фронтах: творческое и половое бессилие. Люциус, сука, я, наверное, скоро сдохну.
Я горю. Холодный воздух обжигает, и я горю. Все тело, как свеча, горит…
Проклятая луна. Встать, шторы задернуть. Ослепительный, страшный блеск моря ложится на сетчатку глаза, и задернутые шторы не спасут: луна будет сиять в моем мозгу всю ночь. Луна в груди моей болит…
Щелей тут полно, сквозняк колышет шторы. Пламя свечи вытягивается в сторону двери, сплющивается, восковой стебелек покрывается прозрачными каплями, как будто она плачет тут, все от того же одиночества… и на ветру огонь качается.
Предающий — кто предаст тебя?
«Что плохого в любопытстве?» — спросил себя Гарри. Поскольку он задал этот вопрос себе, а не лицу постороннему, то получил ответ, который полностью его устраивал.
Джанет обнаружилась в небольшой гостиной, где, помимо нее, собралось немало народу: старший Димсдейл с матерью, Минерва, Хмури с Шеклболтом, в дверях топталась Тонкс. Она виновато покосилась на Гарри — праздное любопытство было присуще и ей.
Мадам Мераль склонилась над Джанет, та сидела в кресле, выпрямив спину; слабая улыбка затаилась в уголках губ. Искры роем огненных пчел крутились в камине, одна из них вылетела и ужалила обнаженную руку девушки. Колдомедик поспешно смахнула уголек, но сама Джанет не шевельнулась. Девушка не делала ничего пугающего или отвратительного, но смотреть на нее было томительно и жутко.
— Ну помогите ей хоть чем-нибудь! — не выдержала старая миссис Димсдейл.
— Ничего сделать нельзя, — спокойно ответила мадам Мераль. — Можно лишь облегчить последствия припадка.
— И как, по-вашему, — сердито осведомилась Минерва у Хмури, — далеко ли она могла уйти в таком состоянии?
— Уйти? Это невозможно, — мадам Мераль подняла выщипанные брови.
«Невозможных вещей на свете немного», — вспомнились Гарри слова Дамблдора.
Хмури фыркнул и вышел из гостиной, по дороге весомо наступив Гарри на ногу. Гарри охнул и отшатнулся.
Девушка принялась раскачиваться и мурлыкать какую-то мелодию; глаза ее закатились, неприятно выпятились белки в кровянистых прожилках. У Гарри помутнело на душе. Он поспешил выйти, но муть уже колыхалась у самого горла, оставляя во рту желтый привкус желчи.
Гарри поднялся в отведенную ему комнату, и некоторое время бездумно глядел на двор через окно. Узкие облака унесло прочь, сделалось ясно и холодно, печные трубы выли, как баньши. Через ворота прошел человек, полы тяжелого плаща заворачивались за спину; порыв ветра отбросил капюшон с его головы, и Гарри увидел лицо Джона Димсдейла.
Гарри упал на застеленную кровать, как был, в одежде и ботинках, и попытался извлечь из своей памяти какое-нибудь приятное воспоминание, заставившее бы померкнуть виденье закатившихся белков и вурдалачьей улыбочки Джанет Димсдейл. Память, однако, подсовывала такое, что Гарри тихо застонал, уткнувшись лицом в подушку. Старый, почти исчезнувший шрам послал разряд электрической боли в беспомощный мозг.
Хедвиг недовольно завозилась и щелкнула клювом. Гарри поднялся, уселся за стол и быстро написал коротенькое письмо, затем вытряхнул сонную сову из клетки и, привязав письмо к толстой мохнатой лапе, бросил Хедвиг в распахнутое окно навстречу ветру. Сова жалобно вскрикнула, тяжело ударила крыльями и полетела на юг. Закат поджег море, алое зарево охватило горизонт.
Гарри вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось вернуть отправленное письмо и бросить его в огонь. Но раз совершенный поступок редко можно исправить, и последствия минутной слабости ложатся на жизнь навсегда, как шрамы навсегда остаются на теле.
Не пишется, не ловятся слова, не ловятся жемчужины, хоть ныряешь до сблева. Забросил невод — пришел невод с травою морскою… Измарав десяток пергаментных листов кляксами и профилями красавиц, похожих на Флер, но с носом профессора Снейпа, ныряешь — уже в кровать, холодную, как серо-зеленое море, и стынешь посреди огромной чужой постели.
Люциус, сердце мое, не слышишь сейчас — и благодарение богам, что не слышишь, как я тут ною, одинокий…
Кажется, жар. Только что лязгал зубами, и вот уже простыни сплавляются в жгуты. Подушку никак не уложить так, чтобы голове на ней стало удобно. Моей голове удобно только на твоем плече… Худо мне.
И ни строчки не написал с того дня, с того черного вечера, как ушел, хлопнув дверью, и я вздрогнул, как будто ты по лбу мне ею хлопнул, и не могу, ни строчки — только кляксы да гордые профили. Не могу, ничего не могу без тебя, ничего не хочу. Вот только представить, как тень — да, вот эта — собралась в комочек, закатилась в ложбинку под ухом, и взять ее губами из-под розовой мочки… нет, не могу даже помочь себе… не хочу. Полная импотенция на всех фронтах: творческое и половое бессилие. Люциус, сука, я, наверное, скоро сдохну.
Я горю. Холодный воздух обжигает, и я горю. Все тело, как свеча, горит…
Проклятая луна. Встать, шторы задернуть. Ослепительный, страшный блеск моря ложится на сетчатку глаза, и задернутые шторы не спасут: луна будет сиять в моем мозгу всю ночь. Луна в груди моей болит…
Щелей тут полно, сквозняк колышет шторы. Пламя свечи вытягивается в сторону двери, сплющивается, восковой стебелек покрывается прозрачными каплями, как будто она плачет тут, все от того же одиночества… и на ветру огонь качается.
Предающий — кто предаст тебя?
Страница 12 из 69
