Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
Добавить в моё избранное
236 мин, 1 сек 22934
Четверо мужчин ломились сквозь подлесок с хрустом и треском; тонкие стволы, крепкие, словно сталь, хватали их за одежду, девушка же скользила впереди с легкостью рыбки, плывущей среди водорослей.
Лес закончился, и растрепанные преследователи оказались на берегу, поросшем свистящей под ветром травой; вытирая исцарапанные лица, они озирались по сторонам, но не видели ничего, кроме неба и серо-зеленого моря внизу. Голова кружилась от бесконечности панорамы. В такие минуты человек понимает, как мало места занимает он на огромной поверхности планеты.
— Где же она? — выразил всеобщее недоумение Хмури.
Слева, из-за выступавшего клином нечастого леса, послышался смех; ветер подхватил его, будто перо, и унес в океан.
Молча, без прежнего азарта, пошли они на звук, и странная картина представилась их взгляду, когда деревья остались позади. Все те же море и небо служили декорацией нелепой и пугающей сцене: пропавший матрос невесть как очутился на этом обрыве, он пятился, закрывая лицо руками, а перед ним плясало и хохотало то существо, что они приняли за девушку. Оно вертелось волчком в веселом исступленье, и вскрикивало, и хлопало в ладоши, белая одежда трепетала, как парус, взлетали и падали пряди волос, конечности изгибались под странными, невозможными для человека углами. Оно не приближалось к матросу, но даже издалека было видно, какой ужас внушает ему эта пляска без музыки, под аккомпанемент волн, ударяющих о скалы так, что вздрагивала земля под ногами.
— Николас! — крикнул капитан, разрушая жуткое очарование минуты.
Матрос дернулся, как от удара, и стал пятиться быстрее. Шеклболт увидел, что с каждым шагом тот приближался к подлинной и грозной опасности: до края обрыва оставалось не более трех шагов.
— Молчите, не пугайте его, — он схватил капитана за рукав.
Однако было поздно: тонкий волос, на котором держался потрясенный рассудок матроса, лопнул, и он бросился бежать от существа, заходящегося в нечестивом веселье. Прижав ладони к глазам, ослепленный, он на миг задержался над обрывом, и, прежде чем потрясенные зрители успели подумать: «Не надо!», опрокинулся в пустоту; отчаянный вопль потонул в грохоте прибоя, и в тот же миг исчез жуткий призрак.
Громадный вал ударил в берег белыми рогами, клочья пены взлетели к холодному солнцу, и наступила тишина.… повернулся и ушел.
И ведь знаешь — это игра, демонстрация протеста (тряхнул белыми волосами, надменно задрал подбородок — «плебей», «полукровка»), и он вернется, — точнее, позволит вернуться тебе, — но все равно больно. Больно все равно, потому что к некоторым вещам привыкнуть невозможно. Потому что, если надрезать кожу ножом, а потом заживить заклинанием, и снова надрезать — тело ведь не привыкнет, будет посылать в мозг отчаянные сигналы: «Help! Alarm! Хулиганы зрения лишают!» Так и тут: отрезают по живому, потом — короткая передышка, чтоб поджило («Тебе больно? Дай, поцелую»), и снова — тот же надменный взгляд, и тот же разворот на каблуках, и то же хлопанье двери. Всегда громко — чтобы весь мир слышал, как он тобой недоволен.
Это называется «моральный садизм», сказала бы разумница Гермиона, поделись ты с ней своим печальным опытом интимной жизни. Нет, только этого еще не хватало: разумницы Гермионы, состоящей в счастливом браке, и ее понимающего взгляда. Они всегда вместе — она и ее понимающий взгляд. Это сочувствие, смешанное с изрядной долей неосознанно-самодовольного превосходства («Что же нам с тобой делать, Гарри?») — тоже стальная штучка из набора «Маленькие радости маркиза де Сада». Как же люди любят втыкать иголки и булавки в ближнего своего. Иногда кажется, что весь мир — это мешок, набитый иголками и булавками.
Люциус однажды попробовал на нем такую забаву: оттянул ему кожу на плече, извлек будто из воздуха длинную толстую иглу, ловко, словно престидижитатор, раз — и проткнул. Взвизгнув от неожиданности, Гарри развернулся и врезал Люциусу так, что тот слетел с кровати. Никогда не видел у человека совершенно круглых глаз. Гарри тогда не выдержал — расхохотался. После этого они не разговаривали… восемь дней, шесть часов и сорок три минуты. Это точно — случайно поглядел на часы, когда Люциус, шипя, как разъяренная гадюка, вылетел из спальни. Посмотрел не для того, чтобы время узнать, а просто надо же было куда-то смотреть.
Гарри потом долго чувствовал себя виноватым. Да, вот так: виноват был Люциус, а виноватым себя чувствовал Гарри. Почему? А потому что реальность рядом с Люциусом выворачивается наизнанку подобно перчатке, и кажется: все, что он делает — правильно и уместно.
На обвинение «У тебя нет принципов» с усмешкой отвечает:«У меня есть принципы. Просто они несколько отличаются от общепринятых». Лечит тебя иглоукалыванием от излишнего оптимизма и прочей joy de vivre … 1, и очень недоволен, когда ты отказываешься играть роль подушечки для булавок.
Лес закончился, и растрепанные преследователи оказались на берегу, поросшем свистящей под ветром травой; вытирая исцарапанные лица, они озирались по сторонам, но не видели ничего, кроме неба и серо-зеленого моря внизу. Голова кружилась от бесконечности панорамы. В такие минуты человек понимает, как мало места занимает он на огромной поверхности планеты.
— Где же она? — выразил всеобщее недоумение Хмури.
Слева, из-за выступавшего клином нечастого леса, послышался смех; ветер подхватил его, будто перо, и унес в океан.
Молча, без прежнего азарта, пошли они на звук, и странная картина представилась их взгляду, когда деревья остались позади. Все те же море и небо служили декорацией нелепой и пугающей сцене: пропавший матрос невесть как очутился на этом обрыве, он пятился, закрывая лицо руками, а перед ним плясало и хохотало то существо, что они приняли за девушку. Оно вертелось волчком в веселом исступленье, и вскрикивало, и хлопало в ладоши, белая одежда трепетала, как парус, взлетали и падали пряди волос, конечности изгибались под странными, невозможными для человека углами. Оно не приближалось к матросу, но даже издалека было видно, какой ужас внушает ему эта пляска без музыки, под аккомпанемент волн, ударяющих о скалы так, что вздрагивала земля под ногами.
— Николас! — крикнул капитан, разрушая жуткое очарование минуты.
Матрос дернулся, как от удара, и стал пятиться быстрее. Шеклболт увидел, что с каждым шагом тот приближался к подлинной и грозной опасности: до края обрыва оставалось не более трех шагов.
— Молчите, не пугайте его, — он схватил капитана за рукав.
Однако было поздно: тонкий волос, на котором держался потрясенный рассудок матроса, лопнул, и он бросился бежать от существа, заходящегося в нечестивом веселье. Прижав ладони к глазам, ослепленный, он на миг задержался над обрывом, и, прежде чем потрясенные зрители успели подумать: «Не надо!», опрокинулся в пустоту; отчаянный вопль потонул в грохоте прибоя, и в тот же миг исчез жуткий призрак.
Громадный вал ударил в берег белыми рогами, клочья пены взлетели к холодному солнцу, и наступила тишина.… повернулся и ушел.
И ведь знаешь — это игра, демонстрация протеста (тряхнул белыми волосами, надменно задрал подбородок — «плебей», «полукровка»), и он вернется, — точнее, позволит вернуться тебе, — но все равно больно. Больно все равно, потому что к некоторым вещам привыкнуть невозможно. Потому что, если надрезать кожу ножом, а потом заживить заклинанием, и снова надрезать — тело ведь не привыкнет, будет посылать в мозг отчаянные сигналы: «Help! Alarm! Хулиганы зрения лишают!» Так и тут: отрезают по живому, потом — короткая передышка, чтоб поджило («Тебе больно? Дай, поцелую»), и снова — тот же надменный взгляд, и тот же разворот на каблуках, и то же хлопанье двери. Всегда громко — чтобы весь мир слышал, как он тобой недоволен.
Это называется «моральный садизм», сказала бы разумница Гермиона, поделись ты с ней своим печальным опытом интимной жизни. Нет, только этого еще не хватало: разумницы Гермионы, состоящей в счастливом браке, и ее понимающего взгляда. Они всегда вместе — она и ее понимающий взгляд. Это сочувствие, смешанное с изрядной долей неосознанно-самодовольного превосходства («Что же нам с тобой делать, Гарри?») — тоже стальная штучка из набора «Маленькие радости маркиза де Сада». Как же люди любят втыкать иголки и булавки в ближнего своего. Иногда кажется, что весь мир — это мешок, набитый иголками и булавками.
Люциус однажды попробовал на нем такую забаву: оттянул ему кожу на плече, извлек будто из воздуха длинную толстую иглу, ловко, словно престидижитатор, раз — и проткнул. Взвизгнув от неожиданности, Гарри развернулся и врезал Люциусу так, что тот слетел с кровати. Никогда не видел у человека совершенно круглых глаз. Гарри тогда не выдержал — расхохотался. После этого они не разговаривали… восемь дней, шесть часов и сорок три минуты. Это точно — случайно поглядел на часы, когда Люциус, шипя, как разъяренная гадюка, вылетел из спальни. Посмотрел не для того, чтобы время узнать, а просто надо же было куда-то смотреть.
Гарри потом долго чувствовал себя виноватым. Да, вот так: виноват был Люциус, а виноватым себя чувствовал Гарри. Почему? А потому что реальность рядом с Люциусом выворачивается наизнанку подобно перчатке, и кажется: все, что он делает — правильно и уместно.
На обвинение «У тебя нет принципов» с усмешкой отвечает:«У меня есть принципы. Просто они несколько отличаются от общепринятых». Лечит тебя иглоукалыванием от излишнего оптимизма и прочей joy de vivre … 1, и очень недоволен, когда ты отказываешься играть роль подушечки для булавок.
Страница 3 из 69
