Соловьиный остров

Есть в нем эта червоточинка, сладкая тьма, которую Гарри не допускал выйти наружу, не допускал к себе, но втайне — признайся себе — да, наслаждался сознанием того, что она есть, играл мыслью о ней, как ребенок — спичками, и при том ненавидел ее страстно. Он всегда знал о ее приближении: Люциус становился нервным, терял свое ледяное высокомерие, метался, злился, зрачки его расширялись от Жажды. Потом он исчезал, иногда надолго. Возвращался умиротворенный, ласковый, словно леопард, нажравшийся сырого мяса. При мысли об этом «мясе» Гарри начинало тошнить. Вместо того чтобы пользоваться редкими хорошими минутами Люциуса, он сам искал ссоры, сатанея от ревности и от стыда за свою ревность; от жалости к несчастным, принужденным удовлетворять Жажду его возлюбленного, и ненависти к ним.

Ушел, и прекрасно. И не возвращайся. Довольно с меня, не хочу. Хоть бы ты и вовсе умер — слезы не пролью по тебе.

Ох, черт, как больно.

— И поделом. Смотри, куда идешь, — раздался Глас Небесный.

Гарри, оторопев, остановился.

— Знаешь, Гарри, — сердито продолжала Тонкс, — когда твой напарник ведет себя так, словно земную жизнь, пройдя до половины, он очутился в сумрачном лесу, это еще полбеды. Но когда он принимает тебя за одно из деревьев — это уже хуже.

— Почему? — Гарри огляделся.

Вот дверь в твой собственный кабинет. Вот Тонкс, которая вышла из этого кабинета. А вот ты сам, который едва не сбил с ног Тонкс, вышедшую из кабинета.

Здравствуй, реальность.

— Потому, — развила свою мысль Тонкс, — что дереву, может, и безразлично, когда на него налетают с разбегу. А я — девушка хрупкая, мне такое обращение не по душе.

— Прости, я еще не проснулся. — Привычная ложь, привычное начало дня.

— Если ты жалости моей боишься, так мне тебя не жаль, — Тонкс поджала губы. — Видели глазки, что покупали — теперь ешьте, хоть повылазьте.

— Люблю тебя за душевную чуткость, — вздохнул Гарри. — А позвольте узнать, глубокоуважаемая, чем это вы занимались в моем кабинете с утра пораньше?

— Искала вас, глубокоуважаемый, и нашла бы, если бы вы не приходили с утра попозже. Начальство хочет нас видеть.

— Хорошо, что только видеть, — философски отозвался Гарри.

— О, Мерлин, нет пределов человеческой пошлости, — Тонкс благочестиво возвела глазки к небу. — Седины Дамблдора должны внушать тебе лишь благоговейный трепет, мальчик мой, потому попридержи-ка свои вольные ассоциации. Кстати, тебе не интересно узнать, по какому поводу он нас вызывает?

— Не сомневаюсь, что ты не оставишь меня в неведении, — сухо ответил Гарри.

— Оставлю, потому как сама не в курсе дела. Но подозреваю, что нам предстоит командировка в Шотландию.

— Надеюсь, не связанная с Йаг-Соготом, — Гарри поморщился. — Самое мерзкое дело за всю мою биографию, хоть в анамнезе у меня немало грязи.

— Нет, я думаю, это касается случая с девушками из той деревни… как она называется? Из Гленноха.

— Ах да, — Гарри задумался. — Однако насколько я помню, в этом деле нет состава преступления. Больше похоже на эпидемию. Никаких признаков наведения порчи или нападения вампира, только слабость, странные припадки и провалы в памяти — явно какое-то заболевание. Здравствуйте, Долиш.

Аврор вежливо отступил, пропуская их к выходу, и кивнул в ответ на приветствие.

— Медики говорят, что состояние больных ухудшается с каждым днем, они так изнурены, словно во время своих припадков камни таскают, — заметила Тонкс.

— А они таскают?

— Да ну тебя. Я как-то наблюдала за одной из них во время приступа.

— Зачем?

— Аластор просил, — Тонкс пожала плечами. — Та девушка просто напевала и раскачивалась из стороны в сторону. А наутро она была так слаба, что головы от подушки не могла оторвать. И с остальными то же самое. Припадки происходят каждую ночь, никакими зельями и чарами предотвратить их не удается.

— Та, за которой ты наблюдала, потом ничего не вспомнила?

— Никто из них ничего не помнит. Такое впечатление, что их души просто исчезают из нашего мира… вот она была — и нету, — задумчиво произнесла Тонкс. — Боязнь зеркал — это единственный ключ. Которым, впрочем, пока ничего не открыли. Никакого проку от этого Святого Мунго. Та, что осталась в Инверэри под наблюдением мадам Мераль…

— Племянница мужа МакГонагалл?

— Угу. Так вот, она себя чувствует нисколько не хуже пациенток наших драгоценных колдомедиков. Я бы даже сказала, лучше. Впрочем, дело, может быть, и не в этих девушках, а в Лонгботтоме.

Тягостное воспоминание ярко и невыносимо встало перед глазами Гарри: вялое, дрожащее, студенистое существо на больничной койке; голова трясется, как у дряхлого старика; глаза пусты, и лишь на самом дне зрачков таится пережитый ужас.

— Ведь его нашли на Соловьином острове, а остров лишь узким проливом отделен от Инверэри и Гленнох.