Фандом: Гарри Поттер. Гарри приезжает в поместье Минервы и ее супруга расследовать странный случай в заповеднике морских животных. Однако нелепое происшествие и ряд таинственных преступлений оказываются тесно связаны между собой и грозят обернуться подлинной катастрофой для всего магического сообщества. Первобытная магия, которую преступники пытаются обратить себе на службу, загадочные убийства, диверсии оборотней — поможет ли все это забыть Гарри о неурядицах в личной жизни?
Добавить в моё избранное
236 мин, 1 сек 23055
Он знал, тот же Северус никогда не считал его умным, но признавал при этом способность Люциуса определить свою цель и двигаться к ней с холодной безжалостностью стрелы. Правда, в выборе цели он мог ошибиться. Однажды он жестоко ошибся, и это стоило ему состояния и едва не стоило жизни. Пришлось начинать заново, на обломках, и он сумел; он вернул себе имя, вернул деньги и обрел свободу, которой когда-то пожертвовал так легко. Тогда он был слишком молод, чтобы понять: нет ничего дороже независимости.
Но может быть, должно быть еще что-то; нечто, именуемое «любовью» — то, чего так страстно жаждут Гарри и его собственный сын — ах, Драко, сплошное разочарование!
Что, если он, Люциус Малфой, станет таким же, как они, — уязвимым?
Люциус вспомнил ночь в Амстердаме и жалкое, перепуганное существо, умоляющее его, корчащееся на полу.
Он так любил эти моменты, это ощущение безграничной власти, что невольная улыбка удовольствия касалась его губ даже потом, когда он возвращался в обыденный мирок с его мелкими заботами, при одной лишь тени воспоминания о них. Но тогда, в ту ночь, мальчишка у его ног поднял на него полные мольбы зеленые глаза, — плечи покрыты рубцами, кровь течет по подбородку, — и Люциусу показалось, что это Гарри смотрит на него. Неожиданно для себя Люциус отшвырнул хлыст и выскочил из камеры. В туалете он умылся, борясь с подступающей тошнотой. Опершись на край фаянсовой раковины, он поглядел на себя в зеркало сквозь паутину волос, прилипших к лицу, и понял, что его свободе, обретенной с таким трудом, приходит конец. Не будет больше этих моментов, когда он становился богом, — отныне он всегда будет бояться увидеть глаза того, кому не желает причинять боль. Не может быть богом тот, кто познал страх.
Что за мысли лезут в голову? Должно быть, просто не выспался. Глоток вина — и все придет в норму. Нет лучшего средства от меланхолии, чем хорошее вино. Валуны на берегах, вересковые пустоши в пятнах быстро тающего снега, серо-зеленое море, — все казалось вечным, времени здесь не существовало. Существовали только они — валуны, пустоши, море, а человек значил не больше, чем стебель вереска.
Гарри в компании нескольких авроров и неутомимого Хагрида обшаривал укромные уголки и расщелины в скалах и окончательно убедился, что в этой местности невозможно найти того, кто не хочет быть обнаруженным или не в силах дать о себе знать. В одном из оврагов Гарри провалился в коварно притаившийся под снежной шубой ручей и промок до пояса; хотя он тут же высушил одежду, жестокий насморк не заставил себя ждать. Попросить зелье от простуды у Медеи Трего он не рискнул.
Трубно сморкаясь в огромный носовой платок, трансфигурированный из листа пергамента, Гарри прилежно продирался сквозь замысловатую вязь старинных литер: Дамблдор презентовал ему копию трактата с мудреным латинским названием, сокращенным по имени составителя до «Каталога Фробениуса», и посоветовал прочитать пятый раздел. Гарри не совсем понимал, для чего это нужно — пока он не нашел ничего, о чем бы уже не рассказал ему Снейп, но заняться ему все равно было нечем, сидеть же и ждать, сложа руки, Гарри не привык.
А, вот это интересно: с помощью Klavis Regis не только человек может взять власть над оборотнем, но сам оборотень может навсегда освободиться от власти Луны, рискуя при этом, однако, навсегда остаться в звериной шкуре — в случае, если волчья суть возобладает в нем над человеческой (слог автора был туманен, и Гарри не совсем понял, что здесь имеется в виду). Больше того, Фробениус выдвинул гипотезу о том, что можно излечить всех страдающих ликантропией на Британских островах при определенном стечении обстоятельств, но наступление условий, необходимых для этого, было настолько маловероятно, что гипотеза его навсегда должна была остаться непроверенной. Во-первых, в жертву должна была быть принесена кровь оборотня — но вряд ли маг, совершающий ритуал, мог ошибиться подобным образом. Далее, Источник слез, являющийся force animae Соловьиного острова, надлежало уничтожить, в краткий промежуток, пока Остров умирал, произнести формулу освобождения и бросить в Источник только что собранный, вошедший в полную силу Klavis Regis. При том что это — лишь гипотеза, заметил Фробениус, нужно очень сильно печься о страдающих ликатропией людях, чтобы пренебречь великой властью и рисковать самой жизнью ради туманной и неверной перспективы их исцеления.
А вдруг Люпин на это решился?
Гарри отбросил книгу и заметался по тесной, как корабельная каюта, комнатке. Исцелить всех оборотней! И тех детей тоже.
Но кого Ремус мог бы принести в жертву? Какой из его приятелей-оборотней отправится с ним на остров, чтобы кровью своей послужить общему делу? Гарри представил себе Ремуса Люпина в потрепанной мантии, из которой Тонкс так и не сумела его вытряхнуть, приносящего кровавую жертву. Нет, Ремус не способен… разве что Грейбека.
Гарри задумался, вперившись в окно невидящим взглядом.
Но может быть, должно быть еще что-то; нечто, именуемое «любовью» — то, чего так страстно жаждут Гарри и его собственный сын — ах, Драко, сплошное разочарование!
Что, если он, Люциус Малфой, станет таким же, как они, — уязвимым?
Люциус вспомнил ночь в Амстердаме и жалкое, перепуганное существо, умоляющее его, корчащееся на полу.
Он так любил эти моменты, это ощущение безграничной власти, что невольная улыбка удовольствия касалась его губ даже потом, когда он возвращался в обыденный мирок с его мелкими заботами, при одной лишь тени воспоминания о них. Но тогда, в ту ночь, мальчишка у его ног поднял на него полные мольбы зеленые глаза, — плечи покрыты рубцами, кровь течет по подбородку, — и Люциусу показалось, что это Гарри смотрит на него. Неожиданно для себя Люциус отшвырнул хлыст и выскочил из камеры. В туалете он умылся, борясь с подступающей тошнотой. Опершись на край фаянсовой раковины, он поглядел на себя в зеркало сквозь паутину волос, прилипших к лицу, и понял, что его свободе, обретенной с таким трудом, приходит конец. Не будет больше этих моментов, когда он становился богом, — отныне он всегда будет бояться увидеть глаза того, кому не желает причинять боль. Не может быть богом тот, кто познал страх.
Что за мысли лезут в голову? Должно быть, просто не выспался. Глоток вина — и все придет в норму. Нет лучшего средства от меланхолии, чем хорошее вино. Валуны на берегах, вересковые пустоши в пятнах быстро тающего снега, серо-зеленое море, — все казалось вечным, времени здесь не существовало. Существовали только они — валуны, пустоши, море, а человек значил не больше, чем стебель вереска.
Гарри в компании нескольких авроров и неутомимого Хагрида обшаривал укромные уголки и расщелины в скалах и окончательно убедился, что в этой местности невозможно найти того, кто не хочет быть обнаруженным или не в силах дать о себе знать. В одном из оврагов Гарри провалился в коварно притаившийся под снежной шубой ручей и промок до пояса; хотя он тут же высушил одежду, жестокий насморк не заставил себя ждать. Попросить зелье от простуды у Медеи Трего он не рискнул.
Трубно сморкаясь в огромный носовой платок, трансфигурированный из листа пергамента, Гарри прилежно продирался сквозь замысловатую вязь старинных литер: Дамблдор презентовал ему копию трактата с мудреным латинским названием, сокращенным по имени составителя до «Каталога Фробениуса», и посоветовал прочитать пятый раздел. Гарри не совсем понимал, для чего это нужно — пока он не нашел ничего, о чем бы уже не рассказал ему Снейп, но заняться ему все равно было нечем, сидеть же и ждать, сложа руки, Гарри не привык.
А, вот это интересно: с помощью Klavis Regis не только человек может взять власть над оборотнем, но сам оборотень может навсегда освободиться от власти Луны, рискуя при этом, однако, навсегда остаться в звериной шкуре — в случае, если волчья суть возобладает в нем над человеческой (слог автора был туманен, и Гарри не совсем понял, что здесь имеется в виду). Больше того, Фробениус выдвинул гипотезу о том, что можно излечить всех страдающих ликантропией на Британских островах при определенном стечении обстоятельств, но наступление условий, необходимых для этого, было настолько маловероятно, что гипотеза его навсегда должна была остаться непроверенной. Во-первых, в жертву должна была быть принесена кровь оборотня — но вряд ли маг, совершающий ритуал, мог ошибиться подобным образом. Далее, Источник слез, являющийся force animae Соловьиного острова, надлежало уничтожить, в краткий промежуток, пока Остров умирал, произнести формулу освобождения и бросить в Источник только что собранный, вошедший в полную силу Klavis Regis. При том что это — лишь гипотеза, заметил Фробениус, нужно очень сильно печься о страдающих ликатропией людях, чтобы пренебречь великой властью и рисковать самой жизнью ради туманной и неверной перспективы их исцеления.
А вдруг Люпин на это решился?
Гарри отбросил книгу и заметался по тесной, как корабельная каюта, комнатке. Исцелить всех оборотней! И тех детей тоже.
Но кого Ремус мог бы принести в жертву? Какой из его приятелей-оборотней отправится с ним на остров, чтобы кровью своей послужить общему делу? Гарри представил себе Ремуса Люпина в потрепанной мантии, из которой Тонкс так и не сумела его вытряхнуть, приносящего кровавую жертву. Нет, Ремус не способен… разве что Грейбека.
Гарри задумался, вперившись в окно невидящим взглядом.
Страница 52 из 69
