Фандом: Гарри Поттер. Стоило ему войти в аудиторию, цепляя носами своих нелепых ботинок пол, словно птенец, ковыляющий на неустойчивых ногах, и Альбус на мгновенье прикрывал глаза, чтобы не ослепнуть. Один из многих студентов — один из сотен, каждый день сталкивающихся с ним в коридорах университета, но другой, отличающийся от остальных: скованный, зажатый, то и дело дергающий правым плечом и прижимающий к нему голову — расцветал, стоило его соседке присесть рядом. И солнце, запутавшись в его отросшей смешной челке, казалось, сияло ярче.
Добавить в моё избранное
22 мин, 59 сек 1802
Размеренная жизнь Альбуса Дамблдора, члена множества научных сообществ Британии и всемирно известного ученого-генетика, стремительно катилась под откос.
Те семена, что были когда-то стыдливо сложены в дальний ящик, завалены мыслями, свершениями — они проросли внезапно, без благодатной почвы, без света и воды. Проросли — и разрушили все вокруг, и засыпали обломками воспоминаний. Глупых, ребяческих — и липких, тяжелых, как дурной сон. Постыдных. Противоестественных. Мерзких.
В семнадцать лет не стыдно быть восторженным глупцом. В сорок четыре это кажется катастрофой. В семнадцать можно восторженно рассказывать первому заинтересовавшемуся своими исследованиях, грезить о том, что они изменят мир. Можно разглагольствовать о назревающей войне, найти общие точки соприкосновения, нафантазировать себе двух величайших умов в истории, о совершенном оружии, способном уничтожить мир, — или предотвратить войну одним только фактом своего существования. Можно ловить заинтересованные взгляды и не догадываться, отчего краснеешь. Можно жарко, неловко стукаясь зубами и прикусывая губы, целовать, не боясь оцарапать щетиной, — какая, к черту, щетина в семнадцать лет? Можно проснуться утром с саднящей болью в заднице и сминать холодные простыни, пытаться уловить запах, почти выветрившийся за несколько часов, — и закрыть, закрыть наконец эту хлопающую створку. Перевернуть исчерканную страницу, озаглавленную «Геллерт Гриндевальд», и даже не удивиться потом, в университете, что тот, молодой и перспективный, где-то в Сорбонне представил все с потом и кровью выстраданные теории Альбуса в переписке с величайшими умами своего времени выпестованные как свои.
Думать, что отгорело. Думать, что больше не сможешь так обмануться — верить в лучшее в людях. Но не сближаться ни с кем. Не подпускать. Нельзя — никто не готов рисковать положением, свободой. Жизнью своей и дорогого существа — и поэтому так и не сойтись ни с кем. Ради себя, ради других таких же. Успокоиться, забыться, уйти с головой в науку — и блистать еще ярче, чем в семнадцать. Прорыв, еще прорыв — перспективы захватывают дух. Своя лаборатория, целый исследовательский центр в древнейшем университете Англии. Генетика. Биоинженерия — одно только название опережает научные достижения того времени на без малого четверть века, и за этим докладом следует незамедлительное приглашение. Настоятельное, без возможности игнорировать. «Уайтхолл, комната 40, срочно». Ни даты, ни подписи.
Полумрак — лиц не разглядеть. Вопрос национальной безопасности. Великие цели. Высшее благо под соусом из оружия массового поражения. Цепкие взгляды, короткие, скупые жесты. Папка проекта «Обскур» исчезает в недрах стола, подхваченная темноволосой стенографисткой. Все исследования — для блага короны. Для всеобщего блага. Триумф, о котором не мечталось даже в семнадцать.
И вот, в сорок четыре — катастрофа.
Прав, прав был покойный сэр Уордсворт — слаб человек.
И сам Альбус — только человек, слаб и несовершенен, не может противиться желаньям плоти. Прикрываться наукой, говорить о правильном, о высоком — и смотреть на мальчика, словно на солнце. Солнце, играющее в салки на шпиле «Старого Тома». И прятать улыбку в так кстати отпущенной бороде.
Словно возвращение в Эдинбург. Девять лет прошло, а он ведь ничуть не изменился, разве веснушек прибавилось и резче стали расходящиеся лучики едва наметившихся морщинок в уголках глаз, да челка еще длиннее. Как, каким ветром занесло его, вылетевшего после того жуткого скандала из университета Эдинбурга, сюда, в колледж Магдалины? Мальчик, хотя, к черту, какой уже мальчик — ему двадцать семь, наверное, та темноволосая соседка его — как бишь ее звали, Лета? Лита? — нарожала ему и мальчиков, и девочек.
— Мистер Скамандер, какими судьбами! — смотри, в глаза смотри ему, Альбус, не ослепнешь.
Оборачивается. Даже рад как будто. Точно, рад, улыбается — и, споткнувшись о неровно уложенный булыжник, летит прямо на тебя. Лови, Альбус, только попробуй не удержать. Ньют Скамандер, еще больше обычного втянув голову в плечи, чуть ли не заикаясь, красный от стыда до такой степени, что не видно веснушек, бормочет, как он рад и как признателен, что его пригласили сюда лаборантом, а узнав, что ты настоятельно рекомендовал его на должность, тысячи заикающихся «спасибо» обрушиваются на тебя; а ты, Альбус, ты стареешь и теряешь ясность ума, иначе ничем не объяснить внезапно задвоившееся вопреки всем законам физики солнце.
Ты сам его рекомендовал. Сам пытался оспорить исключение — он не доучился всего несколько месяцев. Вопиющий случай6 талантливый студент испытывает вакцину на добровольцах из числа соучеников. Получай теперь за любовь к науке, вот тебе новое поле для экспериментов — сколько ты выдержишь, пока все не полетит к черту?
— Мой брат, Тесей Скамандер, — представляет Ньют высокого худощавого молодого мужчину с волевым подбородком, острыми скулами и цепким, холодным взглядом.
Те семена, что были когда-то стыдливо сложены в дальний ящик, завалены мыслями, свершениями — они проросли внезапно, без благодатной почвы, без света и воды. Проросли — и разрушили все вокруг, и засыпали обломками воспоминаний. Глупых, ребяческих — и липких, тяжелых, как дурной сон. Постыдных. Противоестественных. Мерзких.
В семнадцать лет не стыдно быть восторженным глупцом. В сорок четыре это кажется катастрофой. В семнадцать можно восторженно рассказывать первому заинтересовавшемуся своими исследованиях, грезить о том, что они изменят мир. Можно разглагольствовать о назревающей войне, найти общие точки соприкосновения, нафантазировать себе двух величайших умов в истории, о совершенном оружии, способном уничтожить мир, — или предотвратить войну одним только фактом своего существования. Можно ловить заинтересованные взгляды и не догадываться, отчего краснеешь. Можно жарко, неловко стукаясь зубами и прикусывая губы, целовать, не боясь оцарапать щетиной, — какая, к черту, щетина в семнадцать лет? Можно проснуться утром с саднящей болью в заднице и сминать холодные простыни, пытаться уловить запах, почти выветрившийся за несколько часов, — и закрыть, закрыть наконец эту хлопающую створку. Перевернуть исчерканную страницу, озаглавленную «Геллерт Гриндевальд», и даже не удивиться потом, в университете, что тот, молодой и перспективный, где-то в Сорбонне представил все с потом и кровью выстраданные теории Альбуса в переписке с величайшими умами своего времени выпестованные как свои.
Думать, что отгорело. Думать, что больше не сможешь так обмануться — верить в лучшее в людях. Но не сближаться ни с кем. Не подпускать. Нельзя — никто не готов рисковать положением, свободой. Жизнью своей и дорогого существа — и поэтому так и не сойтись ни с кем. Ради себя, ради других таких же. Успокоиться, забыться, уйти с головой в науку — и блистать еще ярче, чем в семнадцать. Прорыв, еще прорыв — перспективы захватывают дух. Своя лаборатория, целый исследовательский центр в древнейшем университете Англии. Генетика. Биоинженерия — одно только название опережает научные достижения того времени на без малого четверть века, и за этим докладом следует незамедлительное приглашение. Настоятельное, без возможности игнорировать. «Уайтхолл, комната 40, срочно». Ни даты, ни подписи.
Полумрак — лиц не разглядеть. Вопрос национальной безопасности. Великие цели. Высшее благо под соусом из оружия массового поражения. Цепкие взгляды, короткие, скупые жесты. Папка проекта «Обскур» исчезает в недрах стола, подхваченная темноволосой стенографисткой. Все исследования — для блага короны. Для всеобщего блага. Триумф, о котором не мечталось даже в семнадцать.
И вот, в сорок четыре — катастрофа.
Прав, прав был покойный сэр Уордсворт — слаб человек.
И сам Альбус — только человек, слаб и несовершенен, не может противиться желаньям плоти. Прикрываться наукой, говорить о правильном, о высоком — и смотреть на мальчика, словно на солнце. Солнце, играющее в салки на шпиле «Старого Тома». И прятать улыбку в так кстати отпущенной бороде.
Словно возвращение в Эдинбург. Девять лет прошло, а он ведь ничуть не изменился, разве веснушек прибавилось и резче стали расходящиеся лучики едва наметившихся морщинок в уголках глаз, да челка еще длиннее. Как, каким ветром занесло его, вылетевшего после того жуткого скандала из университета Эдинбурга, сюда, в колледж Магдалины? Мальчик, хотя, к черту, какой уже мальчик — ему двадцать семь, наверное, та темноволосая соседка его — как бишь ее звали, Лета? Лита? — нарожала ему и мальчиков, и девочек.
— Мистер Скамандер, какими судьбами! — смотри, в глаза смотри ему, Альбус, не ослепнешь.
Оборачивается. Даже рад как будто. Точно, рад, улыбается — и, споткнувшись о неровно уложенный булыжник, летит прямо на тебя. Лови, Альбус, только попробуй не удержать. Ньют Скамандер, еще больше обычного втянув голову в плечи, чуть ли не заикаясь, красный от стыда до такой степени, что не видно веснушек, бормочет, как он рад и как признателен, что его пригласили сюда лаборантом, а узнав, что ты настоятельно рекомендовал его на должность, тысячи заикающихся «спасибо» обрушиваются на тебя; а ты, Альбус, ты стареешь и теряешь ясность ума, иначе ничем не объяснить внезапно задвоившееся вопреки всем законам физики солнце.
Ты сам его рекомендовал. Сам пытался оспорить исключение — он не доучился всего несколько месяцев. Вопиющий случай6 талантливый студент испытывает вакцину на добровольцах из числа соучеников. Получай теперь за любовь к науке, вот тебе новое поле для экспериментов — сколько ты выдержишь, пока все не полетит к черту?
— Мой брат, Тесей Скамандер, — представляет Ньют высокого худощавого молодого мужчину с волевым подбородком, острыми скулами и цепким, холодным взглядом.
Страница 1 из 7
