Светлячки

Незапертая калитка, слегка раскачиваемая ветром, противно скрипела.

«Нужно будет починить замок», — подумал Ремус.

Ночь наступала стремительно, а из-за облаков вот-вот должна была показаться луна. До полнолуния оставалось чуть меньше двадцати трех часов — вполне достаточно, чтобы подготовиться.

Джинни сидела в комнате и вязала.

Ремус никак не мог привыкнуть к ней, вот уже четыре года не использовавшей волшебную палочку и ни разу не вспоминавшей о квиддиче.

Если бы он был честным с собой до конца, то знал бы, что новая Джинни, сидящая в кресле за вязанием, пугала его.

— Дорогая? — неуверенно позвал Ремус.

Она отложила в сторону свою работу.

— Это Лаванда Браун.

Боль в его голове, почти незаметная раньше, превратилась в жуткую мигрень. Тикающие в прихожей часы действовали на нервы. Впрочем, сейчас всё действовало на нервы — так было всегда перед полнолунием.

— Не выдержала, да?

После всеобщего распределения Лаванда попала в Хогвартс на место помощника преподавателя по прорицаниям. Неплохая работа, если не считать того, что именно ассистент должен заниматься «воспитательными мероприятиями» — пытками, проще говоря.

Это устраивало не всех.

Лаванде достаточно было сделать несколько неверных шагов, чтобы дальше всё шло по накатанной: донос, Комитет по надзору, допрос, суд, приговор и три новых страницы в личном деле.

— Ты будешь ужинать? — спросила Джинни, деликатно переводя тему. — Сегодня стейки с кровью, как ты любишь.

— Хорошо.

Он ненавидел стейки, тем более с кровью, но ей было необязательно об этом знать.

Когда Джинни вышла из комнаты, Ремус сел в кресло и взглянул на её работу: темно-красный шарф с вереницей золотых снитчей. Присмотревшись внимательнее, он увидел, что рядом с каждым из них были мелко-мелко вышиты две буквы.

Ремуса передернуло.

Он схватил вязание дрожащими не от стыда, не от страха руками и бросил в камин. Пламя быстро поглотило и снитчи, и знакомые инициалы.

— Ты злишься? — спросила Джинни, устало прислонившись к дверному косяку.

Ремус не заметил, когда она вернулась в комнату.

— Таким, как мы, опасно даже помнить об этом, а ты вышиваешь шарфы с его именем? Как давно, интересно? Ты забываешься, Джинни!

— А ты ревнуешь, — ответила она раздраженно. — И это ты забываешься, не я. Вспомни своего сына, Тонкс… Мою семью, в конце концов! Помнишь, что стало с ними?

Джинни ещё секунду смотрела на него, а потом, закрыв лицо руками, отвернулась.

Ремус почувствовал, как злость уходит обратно, в самый темный угол его души, уступая место привычному стыду.

Он подошел к ней, обнял, тяжело вздохнул.

Часы в прихожей остановились — Ремус больше не слышал их тиканья.

— Прости меня.

— Почему вы решили, что план сработает?

— Если у змеи отрубить голову, то она умрет.

— Ах, Люпин-Люпин, — Люциус картинно покачал головой и добавил: — Вы ведь казались мне таким умным… человеком.

Ремус не менее картинно плюнул Малфою прямо на сверкающие чистотой ботинки. Он знал, что теперь ему придется отдавать их мастеру — вывести следы крови с драконьей кожи крайне непросто.

— Лорд дал тебе всё, — Люциус не переменился в лице, но голос его стал таким холодным, что пламя обратилось бы в лёд. — Он дал тебе жизнь, а ты вот так решил отблагодарить его?

— Отблагодарить за то, что меня превратили в палача, который на потеху таким, как ты, убивает невинных каждое полнолуние? — Ремус ухмыльнулся. — Разве я не сделал именно это? Отблагодарил?

Малфой махнул рукой, и в комнату для допроса вошел Пожиратель помоложе, весьма крепкого телосложения. Ремус узнал в нём одного из своих бывших учеников-слизеринцев.

«Грегори Гойл».

— О, Люпин, по глазам вижу, что Грегори ты помнишь. Это хорошо, — Малфой похлопал Гойла по плечу. — Помни, всё, что тебе нужно — сказать, где сейчас Джиневра.

— Даже если бы я знал…

— Давай ты лучше ответишь мне на этот вопрос завтра.

Когда за ним закрылась дверь, Гойл улыбнулся. Он знал, почему Малфой не остался.

Ремус понял это двадцать минут спустя. Спустя ещё три часа он потерял сознание.

Ночью его разбудили, искалеченного, оставшегося без трех пальцев на правой руке, семи зубов и одного глаза, а потом влили в рот адскую смесь из Костероста и других целебных зелий.

Хрипя от боли — кричать уже не было сил, — Ремус старался не думать о том, что будет с ним завтра, послезавтра или через несколько часов.

Ремус думал о своей жене.

Он надеялся, что Джинни не станет спасать его, и одновременно мечтал об этом.

До полнолуния оставалось двадцать восемь дней.

— Ни при каких условиях не открывай дверь. Ты поняла меня?