Светлячки

Джинни кивнула, не поднимая головы — она в десятый раз проверяла, насколько прочны цепи, не зная ещё, что им не под силу удержать волка. Лишь специально созданное для этого подземелье могло остановить его, но и сам Ремус был не до конца уверен в этом.

— А что делать, если вам всё же удастся… сбежать? — она как будто читала его мысли.

А ещё Джинни так и не научилась обращаться к нему на «ты».

— Помнишь кролика, которого я принес вчера с соседней фермы?

— Да, — она улыбнулась, вспомнив умилительное фырканье Пушистика, а потом, видимо осознав, зачем Ремус так поступил, помрачнела. — Выходит, мне нужно будет убить его?

— Запах крови ненадолго отвлечет меня, — Ремус отвел взгляд, чувствуя себя виноватым, — и ты сможешь спастись.

— А стоит ли? Может быть, мне только и нужно, что открыть дверь?

Ремус схватил её за плечи.

— Даже не думай об этом! Нам нельзя сдаваться, ты понимаешь? Нельзя! — почти выкрикнул он.

Джинни удивленно взглянула на него.

— Пожалуйста, отпустите меня. Больно.

— Прости, — он разжал пальцы, — просто обещай мне, что не сделаешь ничего такого, что потом я не смогу исправить.

— Обещаю.

Когда она вдруг обняла его, Ремусу на мгновение показалось, что он обнимает Нимфадору.

— Гарри, — прошептала Джинни, — я так скучаю по нему.

«Воспоминания причиняют боль не только тебе, Люпин».

Ремус обнял Джинни в ответ.

— Я знаю.

Он слышал, как в гостиной наверху пламя в камине превращает дрова в золу.

Ремус помнил всех своих учеников, а после окончания войны лица оставшихся в живых почему-то ещё сильнее врезались в память. Может быть, так случилось, потому что их стало в разы меньше, может быть, потому что он втайне сопереживал им.

Дети не заслуживали того, чтобы видеть войну.

И даже теперь, когда многим из них уже давно исполнилось двадцать, они всё ещё были детьми для него, и поэтому то, что он должен был сделать сейчас с Лавандой Браун, причиняло ему боль.

Джинни в своё время долго пыталась объяснить Ремусу, что это их единственный шанс выжить и победить в будущем.

— Они — светлячки, неосторожно близко подлетевшие к пламени, — любила повторять она. — Да, огонь пожрал их, но в том вина самих светлячков.

И Ремус поверил ей.

Пожалуй, единственное, чему он был рад, так это тому, что не запоминал деталей. Рёв толпы за магическим ограждением, кровь, впитывавшаяся в обрывки мантий, рубашек, брюк и юбок, собственный победный вой — вот и всё, что оставалось в памяти.

Криков он не запоминал никогда.

Когда Ремус открыл глаза, то увидел, как Лаванду с мешком на голове выводят в лес Пожиратели с масками на лицах.

Зачарованное зеркало искажало изображение, но Ремус видел всё слишком хорошо: легкую кофту её, когда-то, кажется, бывшая белой, теперь вся в карминных, коричневых и почему-то фиалковых пятнах, оголенные икры и колени Лаванды покрыты засохшей кровью, ужас, сковывающий каждое её движение.

А потом Ремус почуял луну, и волк, до этого мирно дремлющий в самом темном углу его души, зарычал.

Волк был голоден. Он хотел рвать, грызть, впиваться зубами, отдирать мясо от костей, пачкая морду и лапы в чужой крови, слышать вой ликующей толпы.

Волк привык к тому, что его чествуют, и не собирался от этого отказываться.

«Прости меня, светлячок».

Когда кости в теле начали ломаться одна за другой, Ремус понял, что сегодня всё будет иначе.

Он уже знал, что ему будут сниться кошмары, в которых Лаванда Браун будет кричать.

Когда Ремус пришел в себя, день уже подходил к концу, а сквозь открытую дверь, если приглядеться, можно было увидеть часть окна с темнеющим небом.

«Открытая дверь? Неужели я… Неужели она?»

Он взглянул на свои руки. Никаких следов крови он не увидел, но вспомнил, что рядом с их домом было озеро — волк вполне мог отправиться туда после убийства.

Ремус хотел позвать Джинни, но ни язык, ни губы его толком не слушались, что и говорить о голосовых связках.

Боль в горле и во рту послужила толчком для остального организма, и Ремус тут же

скорчился на полу. Особенно сильно болели предплечья и грудь — не столько от последствий трансформации, сколько от травм, которые он, вероятно, нанес себе в первые часы.

В такие минуты всё, о чем он мог думать, так это о спасительном Адском пламени, которое остановило бы его мучения.

Когда боль отступила, Ремус не без труда поднялся, схватив валявшийся рядом плед, чтобы прикрыть свою наготу.

В подвале почти ничего не изменилось, только на каменных ступенях, ведущих к двери, равно как и на ней самой, виднелись следы волчьих когтей.

— Джинни, — прохрипел Ремус.

Наверху спасительно громко скрипнули половицы.