Фандом: Дом, в котором. Заветное желание Волка исполнилось, и Слепой навсегда покинул Дом.
Добавить в моё избранное
27 мин, 31 сек 11547
Утром проснулись все, это было видно в рассеянном копошении под одеялами. Стояла сонная тишина, которую никто не решался потревожить.
Притворяясь спящим и вообще неживым или живым, но не здесь, я тщетно пытался вытрясти все мысли из головы. Они отчаянно сопротивлялись и не желали меня от себя отпускать. Как будто это какое-нибудь темное проклятье: быть под чьим-то влиянием, даже если это влияние своих же мыслей.
Может, проблема была во мне.
Может, это и было моей необходимостью.
Сердце тяжело колотилось в груди и обещало всех переполошить. Я разволновался так, что не сумел стащить с лица подушку. Выглядывал из-под нее одним приоткрытым глазом, не шевелился и даже дышал через раз, ртом. Чувствовал себя при этом последним предателем… и почему-то трусом.
Мысли из головы бежать не хотели.
Я ведь многого от тебя не потребую.
Никто не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
Они просыпались поочередно, словно передавая друг другу эстафетную палочку. Приподнимались на подушках, терли глаза, зевали и потягивались. Сообща и поочередно. Они были сросшимися, все знали обо всех, и я не смог бы прожить здесь и минуту без маски.
Без какого-нибудь занятия. Дела. Иначе заметят, обратят внимание. Иначе спросят:
— Эй, чего притих?
— Спускайся с небес, Македонский! Парить в одиночестве здесь не принято.
Незаметно выскользнув с постели, я включил чайник и расставил чашки на столе. Размазал по матрасу небольшую горку своих одеял, рано или поздно пришлось оглянуться.
Остывшая постель вожака стояла чуть помятой. Для вида.
Как будто нарочно скомканное одеяло. Как будто нарочно подушка хранила отпечаток головы. Для вида. Только для него.
Может, я так рьяно хотел ощутить свою вину, чтобы ничего иного чувствовать уже бы не получилось. Может быть, я сам мечтал о несвободе, а еще о безответственности. Может вообще так быть?
Никто не видел Слепого. Даже так: никто не видел, что Слепого нет.
Переживая, что постель Слепого слишком выразительно изображает его давнее — а ведь сегодня я не встретил его в коридоре бредущим с ночной прогулки — очень давнее отсутствие, я расплескал кипяток по столу. И себе на руки.
Пальцы протестующе дернуло, как будто ток прошелся по самым больным местам, а после вся пульсация скопилась у ногтей. Я сунул палец в рот, и вроде полегчало.
Волк на кровати подергал гитарные струны — лениво, одной рукой. Он поглядел в потолок, а затем свесил голову с полки и взглядом нашел меня. Ухмыльнулся, обнажив зубы, и подмигнул. Наверное, просто заметил выразительный молчаливый укор пустующей кровати Слепого.
Я покачал головой, осторожно, едва заметно. И Волк не заметил, ловко соскользнул с верхней полки и прошелся по комнате взад-вперед, разминая спину, да так, что хрустели позвонки.
Чудеса им были нужны, как воздух.
Им… им и мне.
Сфинкс только успел проснуться и тут же сник, плечи его опустились, спина сгорбилась. Он едва отодрал голову от подушки, не успел даже поглядеть по сторонам, но всё уже будто знал. Взгляд его туманный и рассеянный не ушел дальше общей кровати.
В воздухе пахло болотной травой и чьим-то собачьим страхом.
Табаки вынырнул из гнезда, лохматый и сонный, протер чумазыми руками глаза. Он затянул какую-то унылую песню, но вдруг замолчал, затих, как бесконечное далекое радио. Уставился на пустую койку круглыми совиными глазами, оглядел стаю и, почесываясь, проворковал:
— Где опять пропадает наш Великий-и-Ужасный? — и, не дождавшись ответа, взвизгнул: — Где Слепой, я вас спрашиваю? А ну-ка, сони! — почти пропел.
Шакал сам себе, покивав, должен был прощебетать:
— Наверное, еще не вернулся с ночной прогулки.
Он всегда умел отвечать на вопросы, но только не в этот раз. Растолкав недовольного, едва проснувшегося Лорда, поморгал в сторону Сфинкса и упавшим голосом еще раз спросил:
— Так что? Никто его не видел?
Как оказалось, никто. И я даже качнул головой, тряпкой размахивая по столу окурки. Ссутулившись и втянув голову в плечи, побрел полоскать ее в раковине.
Волк поймал меня в умывальной. Схватил за локоть, встряхнул и продолжал встряхивать, пока я не поднял к нему головы.
— Что ты с ним сделал, Македонский? — прошипел он почти что мне в ухо, и я почуял его тяжелый дух. Страхом дыхнуло от него, из его рта. Он чего-то все еще боялся.
— Я ничего…
— Ладно, — перебил Волк и повторил уже громче: — Ладно, можешь не рассказывать, только не реви! — он отшатнулся так резво, будто черт, посаженный им на цепь, угрожал не расплакаться, а наброситься и пустить в ход зубы.
Я ничего не чувствовал. Мне не хотелось реветь, и даже глаза не щипало. В руках скопился жар, но то были последствия кипятка на ободранные заусенцы.
Притворяясь спящим и вообще неживым или живым, но не здесь, я тщетно пытался вытрясти все мысли из головы. Они отчаянно сопротивлялись и не желали меня от себя отпускать. Как будто это какое-нибудь темное проклятье: быть под чьим-то влиянием, даже если это влияние своих же мыслей.
Может, проблема была во мне.
Может, это и было моей необходимостью.
Сердце тяжело колотилось в груди и обещало всех переполошить. Я разволновался так, что не сумел стащить с лица подушку. Выглядывал из-под нее одним приоткрытым глазом, не шевелился и даже дышал через раз, ртом. Чувствовал себя при этом последним предателем… и почему-то трусом.
Мысли из головы бежать не хотели.
Я ведь многого от тебя не потребую.
Никто не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
Они просыпались поочередно, словно передавая друг другу эстафетную палочку. Приподнимались на подушках, терли глаза, зевали и потягивались. Сообща и поочередно. Они были сросшимися, все знали обо всех, и я не смог бы прожить здесь и минуту без маски.
Без какого-нибудь занятия. Дела. Иначе заметят, обратят внимание. Иначе спросят:
— Эй, чего притих?
— Спускайся с небес, Македонский! Парить в одиночестве здесь не принято.
Незаметно выскользнув с постели, я включил чайник и расставил чашки на столе. Размазал по матрасу небольшую горку своих одеял, рано или поздно пришлось оглянуться.
Остывшая постель вожака стояла чуть помятой. Для вида.
Как будто нарочно скомканное одеяло. Как будто нарочно подушка хранила отпечаток головы. Для вида. Только для него.
Может, я так рьяно хотел ощутить свою вину, чтобы ничего иного чувствовать уже бы не получилось. Может быть, я сам мечтал о несвободе, а еще о безответственности. Может вообще так быть?
Никто не видел Слепого. Даже так: никто не видел, что Слепого нет.
Переживая, что постель Слепого слишком выразительно изображает его давнее — а ведь сегодня я не встретил его в коридоре бредущим с ночной прогулки — очень давнее отсутствие, я расплескал кипяток по столу. И себе на руки.
Пальцы протестующе дернуло, как будто ток прошелся по самым больным местам, а после вся пульсация скопилась у ногтей. Я сунул палец в рот, и вроде полегчало.
Волк на кровати подергал гитарные струны — лениво, одной рукой. Он поглядел в потолок, а затем свесил голову с полки и взглядом нашел меня. Ухмыльнулся, обнажив зубы, и подмигнул. Наверное, просто заметил выразительный молчаливый укор пустующей кровати Слепого.
Я покачал головой, осторожно, едва заметно. И Волк не заметил, ловко соскользнул с верхней полки и прошелся по комнате взад-вперед, разминая спину, да так, что хрустели позвонки.
Чудеса им были нужны, как воздух.
Им… им и мне.
Сфинкс только успел проснуться и тут же сник, плечи его опустились, спина сгорбилась. Он едва отодрал голову от подушки, не успел даже поглядеть по сторонам, но всё уже будто знал. Взгляд его туманный и рассеянный не ушел дальше общей кровати.
В воздухе пахло болотной травой и чьим-то собачьим страхом.
Табаки вынырнул из гнезда, лохматый и сонный, протер чумазыми руками глаза. Он затянул какую-то унылую песню, но вдруг замолчал, затих, как бесконечное далекое радио. Уставился на пустую койку круглыми совиными глазами, оглядел стаю и, почесываясь, проворковал:
— Где опять пропадает наш Великий-и-Ужасный? — и, не дождавшись ответа, взвизгнул: — Где Слепой, я вас спрашиваю? А ну-ка, сони! — почти пропел.
Шакал сам себе, покивав, должен был прощебетать:
— Наверное, еще не вернулся с ночной прогулки.
Он всегда умел отвечать на вопросы, но только не в этот раз. Растолкав недовольного, едва проснувшегося Лорда, поморгал в сторону Сфинкса и упавшим голосом еще раз спросил:
— Так что? Никто его не видел?
Как оказалось, никто. И я даже качнул головой, тряпкой размахивая по столу окурки. Ссутулившись и втянув голову в плечи, побрел полоскать ее в раковине.
Волк поймал меня в умывальной. Схватил за локоть, встряхнул и продолжал встряхивать, пока я не поднял к нему головы.
— Что ты с ним сделал, Македонский? — прошипел он почти что мне в ухо, и я почуял его тяжелый дух. Страхом дыхнуло от него, из его рта. Он чего-то все еще боялся.
— Я ничего…
— Ладно, — перебил Волк и повторил уже громче: — Ладно, можешь не рассказывать, только не реви! — он отшатнулся так резво, будто черт, посаженный им на цепь, угрожал не расплакаться, а наброситься и пустить в ход зубы.
Я ничего не чувствовал. Мне не хотелось реветь, и даже глаза не щипало. В руках скопился жар, но то были последствия кипятка на ободранные заусенцы.
Страница 1 из 8
