За порогом Дома

Я не ощущал себя чертом, которым обратился для него. Волк это тоже, похоже, чувствовал.

— Ты правильно сделал, он был опасен, понимаешь? — Он вскинул подбородок, челка его подпрыгнула и упала обратно на лоб. Он взвинчивался в меня взглядом, взвинчивался мыслями, и я взвинчивался в ответ.

А что я-то сделал?

Я знал, что наполняюсь его мыслями и оплываю, от этого замутило. И я молчал, опустив глаза. Взгляд Волка повсюду меня преследовал.

— Теперь и с другими молчи, ты понял? — Он сделал рукой резкий бросок вперед, я думал, он мне вмажет, но он только ткнул меня кулаком в плечо. Почти что дружески. — Мы с тобой в одной связке, понимаешь?

— Я понял! Понял! — завопил я в страхе. Что-то обрушилось вниз, я знал это только по звуку, как будто самого меня здесь вообще не было.

Мне не нужна его смерть, понимаешь? Я не убийца.

— Уходи, Македонский, — проворчал Волк. Обойдя меня, он склонился над раковиной и посмотрел из зеркала злым взглядом. — Убирайся! — прошипел тот, другой Волк, оскалившись. — Не слышал, что ли, кто-то опрокинул кофеварку.

Я стоял, вжавшись в стену, уверенный, что то была не кофеварка, а само сердце, обрушившееся к моим ногам.

Все пошло своим чередом, я затер кофейную лужу с пола и собрал керамические осколки от чашечки. К тому времени, как закончил, пора было идти в столовую. Есть не хотелось, но нужно было покормить Толстого, и я собрался.

На завтрак ушли не все. Дожидаться прихода Слепого остались Сфинкс и Горбач.

Когда мы вернулись из столовой, Горбач играл на флейте, скрывшись на своей кровати. Сфинкс выглядел настороженным. Толстый обсасывал свой рукав, и я игрался с ним, чтобы увлечься каким-то делом.

Волк разжился где-то лимоном и попросил бросить пару ломтиков ему в чай. Я и чай заварил, и лимон нарезал, и услужливо притащил ему кружку к постели, вручил.

Сфинкс на меня посмотрел, как умел только Сфинкс — знающим, туманным взглядом, и я, не выдержав, содрогнулся.

Слепой не вернулся ни днем, ни через день.

К концу недели искать его вызвалась половина стаи.

Настенная лампа с треснувшим синим плафоном освещала клочок стены за продавленным креслом. Само кресло было низеньким, я уперся в сиденье коленями, а подмышками в его спинку. Свесил голову и протянул руки к стене, обклеенной старенькими голубоватыми обоями. Узор на них был выпуклым и на ощупь шершавым. В тусклом свете сверкали редкие, чудом уцелевшие блестки.

Я давил их пальцами, нажимал на сверкающий огонек ногтем. Звезды гасли, темнее не становилось. Я давил и давил, пока на стене не появилась чья-то тень, застелившая и звезды, и сам светильник.

Перекресток не был пустым, здесь шуршали колеса и старые подошвы кед. За спиной приближалась, прихрамывая, трехногая склеенная фигура. Узнать, кто это, можно было, даже не оборачиваясь. Я помнил его мысли, я слышал его шаги, в его присутствии делалось худо. Трехногий подошел и остановился, он дышал в одно горло и смотрел четырьмя одинаковыми прозорливыми глазами.

И даже при этом он пришел не один.

Слон плюхнулся на диван, посасывая желтого жирафа. Он волочился за Стервятником хвостом. Стервятник не возражал, на диван не уселся и, опираясь свободной рукой на трость, продолжал стоять. Завис надо мной, как настоящий падальщик, вытянул тощую шею и заглянул за мое плечо. У меня затряслись руки, я втянул пальцы в рукав и крепко изнутри зацепился.

Стервятник смотрел не на меня, он любовался моей работой. Подкрашенные глаза придавали взгляду пронизывающую остроту, а может, дело было в их странном цвете. Если бы он посмотрел так на меня, я тотчас бы провалился под этим взглядом под землю.

— Гасишь звезды? — со знанием дела спросил Стервятник.

— Прости?

— Здесь все этим занимаются, — объяснил он и, как важная Птица — со всем своим величием, уселся на подлокотник кресла. — Но это бесполезно.

— Почему?

— Они гаснут с твоей стороны и загораются для меня. — Он вцепился отросшими, покрытыми черным лаком ногтями в мое плечо и двинул в сторону, чтобы я заглянул за кресло не по центру, а левее. — Видишь?

Ногти утонули в моем свитере и неприятно впились в кожу. Дернуться я не смел.

Вдавленные в обои блестки сверкали под другим углом. За столько лет их должно было смыть сотней чумазых пальцев, но они горели и выпячивались шершавыми кочками со стены, как по волшебству. Потом я заметил, что это обклеенная обоями зашарпанная дощечка, которую кто-то бросил, примостив к стене за креслом. Уверенный, что Стервятник всегда это знал, я поежился и вяло пробормотал:

— Вижу.

Стервятник рассеянно кивнул, обнимая любимый кактус. Тень по его правому плечу была отвратительно одушевленной, и я слегка отодвинулся, обнаружив к тому же пару колючек на локте. Позвякивая ключами, Стервятник выудил из кармана пузырек с какой-то темной мутью.