Фандом: Дом, в котором. Заветное желание Волка исполнилось, и Слепой навсегда покинул Дом.
Добавить в моё избранное
27 мин, 31 сек 11549
— Хочешь попробовать? — предложил он, потому что я бросал на него короткие взгляды. Не на него, конечно, а на пузырек, но какой-то из взглядов все же был Стервятником пойман.
— Нет-нет, спасибо, — пробормотал я, соскочив и едва не опрокинув куст в кадке возле кресла. Сделав два шажка, услышал в спину:
— Все уже отказались, — признался Стервятник с горькой улыбкой, от которой сделалось кисло во рту. Почему-то у меня. — Новая «Ступенька», точно не хочешь?
Он сидел ко мне левым боком и смотрел в стену напротив себя. В той стороне стоял включенный старенький телевизор, что там передавали, мне не было слышно, наверное, какую-нибудь сводку новостей. Янтарный глаз Стервятника по-птичьи за мной наблюдал, его Тень вслушивалась в разговор. Стервятник обернулся, отчего-то отмахнулся и чуть склонил голову вбок.
— Так что? — донесся до меня его скучающий голос.
И я обнаружил, что остался со Стервятником наедине.
Его траур меня укрыл, убаюкал и укачал. Мне было приятно телом, горько во рту, мутно в голове и ясно перед глазами.
Мне было хорошо, я остался со Стервятником.
Лежа под подушкой и потихоньку дыша, я пересказывал сам себе сон. Я не помнил, как уснул, и не понимал, где проснулся. Но одеяло уютно укрывало меня до самой головы, и подушка лежала совсем рядом. Едва проснувшись, я начал с усердием вспоминать каждый шорох, движение, слово. Прокрутив сон в голове два раза и убедившись, что ничего не утеряно и все на своих местах, я выбрался из-под подушки. Сел на кровати и громко — прямо на всю комнату — сказал:
— Я видел во сне Слепого.
Первым взглядом — камнем, прилетевшим к моей кровати, — был взгляд Волка. У него был какой-то поразительный взгляд: не то веселый, не то снисходительный.
Но я все-таки продолжил, осторожно подбирая слова. Это занятие не было легким.
— Волк хотел тебя припугнуть, чтобы ты сбежал в наружность, — признаюсь я. Это очень просто. Это называется переложить ответственность на других.
Слепой со мной соглашается.
— Я знаю, — говорит он.
— Но это не наружность.
— Да? — удивляется Слепой.
Он зажигает короткий и изжеванный окурок, затягивается раза два и отбрасывает его в траву. Поворачивает ко мне острое, совсем мальчишеское лицо и повторяет:
— Да?
Второй раз ему не удается это его неподдельное удивление, он выглядит слишком уставшим и безразличным. Мне кажется, он и не ждет от меня никакого ответа, и я прошу:
— Ты должен вернуться, ты нужен Дому.
— Не могу, — безмятежно говорит Слепой и ныряет рукой под полу безпуговичного пиджака. Он почесывает острые выпирающие ребра, и я наконец замечаю мерзкую сыпь у него на шее и на груди. Болезнь…
— Ты потерялся, — догадываюсь я. — Прости меня! Прости! Это моя вина.
Слепой кивает. То ли прощает меня, то ли нет. Лицо его серое, глаза пустые, и он молчит, пока пальцы исследуют новую коросту.
— Тогда забери мое тело. Забери и вернись.
Слепой поднимает на меня глаза, взгляда как не было, так и нет, взглядом там и не пахнет. Он складывает руки на своих ребрах под пиджаком и, полностью застыв, каменеет. Его острые коленки торчат сквозь дырки джинсов.
— Македонский, я не могу быть тобой, — наконец произносит он и собирается уйти — это очень заметно.
— Будь собой, — поспешно говорю я и хочу — в самом деле хочу — небрежно пожать плечами. Слепой не увидит, а я могу попробовать разорвать ошейник, сковывающий шею по позвоночнику до самого копчика.
Если уж оборачиваться для кого-то дьяволом, для кого-то богом… чертом, дебилом, трусом или предателем. Если уж оборачиваться для всех, то почему бы не дать Слепому возможность вернуться?
Плечами я так и не жму, не веду и не дергаю. Я не могу, пусть Слепой и не видит.
— Я бритва, твоя бритва, — говорю, шепчу и повторяю. — Режь.
А потом я, покорно протягивающий себя на ладони, слышу то, что заставляет встрепенуться, подобраться, вскочить и бежать. Бежать и бежать, пока окончательно не рассветет.
— В твоем теле мне житья не будет, — шелестит Слепой, как будто он — это ветка, качающаяся над головой. И тихий плеск ручья, и небесное спокойствие белых барашков.
Слепой поднимается плавным текучим движением. Поднимается и уходит, неторопливо переставляя ноги в серых стоптанных кроссовках. И исчезает так быстро, что даже если бы я пошел рядом с ним, нипочем не догнал бы.
А проснувшись, я рассказываю во всеуслышание этот сон. Начав, разумеется, с самого главного, я сказал:
— Я видел во сне Слепого.
Кто-то свистнул. Не знаю кто, я для верности закрыл глаза и продолжил, как ни в чем не бывало, умолчав только о причастности Волка. Ну, и о своем предложении Слепому. Сейчас, проснувшись, я понимал, как глупо это должно звучать.
— Нет-нет, спасибо, — пробормотал я, соскочив и едва не опрокинув куст в кадке возле кресла. Сделав два шажка, услышал в спину:
— Все уже отказались, — признался Стервятник с горькой улыбкой, от которой сделалось кисло во рту. Почему-то у меня. — Новая «Ступенька», точно не хочешь?
Он сидел ко мне левым боком и смотрел в стену напротив себя. В той стороне стоял включенный старенький телевизор, что там передавали, мне не было слышно, наверное, какую-нибудь сводку новостей. Янтарный глаз Стервятника по-птичьи за мной наблюдал, его Тень вслушивалась в разговор. Стервятник обернулся, отчего-то отмахнулся и чуть склонил голову вбок.
— Так что? — донесся до меня его скучающий голос.
И я обнаружил, что остался со Стервятником наедине.
Его траур меня укрыл, убаюкал и укачал. Мне было приятно телом, горько во рту, мутно в голове и ясно перед глазами.
Мне было хорошо, я остался со Стервятником.
Лежа под подушкой и потихоньку дыша, я пересказывал сам себе сон. Я не помнил, как уснул, и не понимал, где проснулся. Но одеяло уютно укрывало меня до самой головы, и подушка лежала совсем рядом. Едва проснувшись, я начал с усердием вспоминать каждый шорох, движение, слово. Прокрутив сон в голове два раза и убедившись, что ничего не утеряно и все на своих местах, я выбрался из-под подушки. Сел на кровати и громко — прямо на всю комнату — сказал:
— Я видел во сне Слепого.
Первым взглядом — камнем, прилетевшим к моей кровати, — был взгляд Волка. У него был какой-то поразительный взгляд: не то веселый, не то снисходительный.
Но я все-таки продолжил, осторожно подбирая слова. Это занятие не было легким.
— Волк хотел тебя припугнуть, чтобы ты сбежал в наружность, — признаюсь я. Это очень просто. Это называется переложить ответственность на других.
Слепой со мной соглашается.
— Я знаю, — говорит он.
— Но это не наружность.
— Да? — удивляется Слепой.
Он зажигает короткий и изжеванный окурок, затягивается раза два и отбрасывает его в траву. Поворачивает ко мне острое, совсем мальчишеское лицо и повторяет:
— Да?
Второй раз ему не удается это его неподдельное удивление, он выглядит слишком уставшим и безразличным. Мне кажется, он и не ждет от меня никакого ответа, и я прошу:
— Ты должен вернуться, ты нужен Дому.
— Не могу, — безмятежно говорит Слепой и ныряет рукой под полу безпуговичного пиджака. Он почесывает острые выпирающие ребра, и я наконец замечаю мерзкую сыпь у него на шее и на груди. Болезнь…
— Ты потерялся, — догадываюсь я. — Прости меня! Прости! Это моя вина.
Слепой кивает. То ли прощает меня, то ли нет. Лицо его серое, глаза пустые, и он молчит, пока пальцы исследуют новую коросту.
— Тогда забери мое тело. Забери и вернись.
Слепой поднимает на меня глаза, взгляда как не было, так и нет, взглядом там и не пахнет. Он складывает руки на своих ребрах под пиджаком и, полностью застыв, каменеет. Его острые коленки торчат сквозь дырки джинсов.
— Македонский, я не могу быть тобой, — наконец произносит он и собирается уйти — это очень заметно.
— Будь собой, — поспешно говорю я и хочу — в самом деле хочу — небрежно пожать плечами. Слепой не увидит, а я могу попробовать разорвать ошейник, сковывающий шею по позвоночнику до самого копчика.
Если уж оборачиваться для кого-то дьяволом, для кого-то богом… чертом, дебилом, трусом или предателем. Если уж оборачиваться для всех, то почему бы не дать Слепому возможность вернуться?
Плечами я так и не жму, не веду и не дергаю. Я не могу, пусть Слепой и не видит.
— Я бритва, твоя бритва, — говорю, шепчу и повторяю. — Режь.
А потом я, покорно протягивающий себя на ладони, слышу то, что заставляет встрепенуться, подобраться, вскочить и бежать. Бежать и бежать, пока окончательно не рассветет.
— В твоем теле мне житья не будет, — шелестит Слепой, как будто он — это ветка, качающаяся над головой. И тихий плеск ручья, и небесное спокойствие белых барашков.
Слепой поднимается плавным текучим движением. Поднимается и уходит, неторопливо переставляя ноги в серых стоптанных кроссовках. И исчезает так быстро, что даже если бы я пошел рядом с ним, нипочем не догнал бы.
А проснувшись, я рассказываю во всеуслышание этот сон. Начав, разумеется, с самого главного, я сказал:
— Я видел во сне Слепого.
Кто-то свистнул. Не знаю кто, я для верности закрыл глаза и продолжил, как ни в чем не бывало, умолчав только о причастности Волка. Ну, и о своем предложении Слепому. Сейчас, проснувшись, я понимал, как глупо это должно звучать.
Страница 3 из 8
