За порогом Дома

И я, конечно, не сказал им, что виновен. Во сне мне казалось, что это действительно так, но я не мог быть уверен, потому что не ощущал себя таковым.

За грехи свои надо расплачиваться.

Мне было нечем.

И не за что! Не за что!

— Кажется, Стервятник отравил нашего Македонского, — произнес Волк, как только я закончил, и что-то грохнуло.

Я приоткрыл глаза, Волк соскользнул со своей кровати, близко подкрался ко мне и склонился. Он заглядывал мне в глаза, настороженно что-то вынюхивая.

— Что пили? Чем угощались? Рассказывай скорей, — потребовал Лэри, подскакивая к моей кровати. — Ума не приложу, как об этом еще никто не слышал. Отпад!

— Вроде бы «Ступенька». — Мне отчаянно хотелось куда-нибудь провалиться. А потом, в разверзшейся под ногами земле, зашить себе рот, чтобы уже никогда не говорить ничего подобного. — Новая, — добавил я, порываясь ускользнуть хотя бы в умывальную.

— А-а, ну теперь понятно, — сочувственно протянул Табаки. — Как ты, дорогуша? Ничего не отваливается, хвост не лезет?

Я раздавил звезды, я погасил солнце. Я не только дебил, но и трус.

Так я им и сказал.

Они удивились. Волк громко фыркнул, Табаки что-то увлеченно защебетал. Я перестал слушать, и взгляды постепенно расползлись по комнате, а сам я расползся мыслями по потолку, чего, строго говоря, делать не стоило. Я все пропустил, перестал следить за ситуацией. Сфинкс быстро все вернул на круги своя. Он всегда умел это делать.

Он подсел на мою кровать перед самым завтраком. Казался он то ли отрешенным, то ли пришибленным.

— Поможешь нацепить? — кивнул он на протезы.

Помогал я молча, не поднимая взгляда, и всё ждал, ждал, пока он спросит. И он наконец спросил:

— Он так и сказал про наружность?

— Да.

— Расскажи подробней. — Сфинкс зажал сигарету пластмассовыми пальцами и жестом попросил меня прикурить.

В его кармане я нашел зажигалку, повертел в руках и начал говорить, пока говорится. Потом, точно знал, никак не смогу.

— Он сказал: да. Удивленное такое да, а после паузы еще одно. Он не говорил много.

— Ага, — кивнул Сфинкс, и незажженная сигарета в его зубах слегка дрогнула.

Щелкнула зажигалка, Сфинкс затянулся, пепел упал на край моей постели. Я не заметил. То есть заметил, конечно, но как будто уже не я.

— Что он потерял в наружности, как думаешь? — спросил Сфинкс, не обращая на меня внимания. Он тоже как будто знал, что перед ним не настоящий я, а какой-то… изнаночный.

Что он потерял в наружности? Как я думаю? Себя, он потерял себя.

Я подергал плечами, потряс головой, всем видом дал понять, что не знаю. А потом одумался и скорее попробовал оправдаться:

— Это же сон, просто я немного испугался.

— Я тоже, — серьезно ответил Сфинкс, — немного.

Горбач увез гулять Толстого, я понаблюдал за ними с подоконника. Рядом Сфинкс с отрешенным видом курил, никуда особенно не глядя. Черный читал книгу и громко переворачивал страницы, слюнявя палец. В четвертой играла музыка, и совсем не осталось живых — все полупрозрачные и тихие.

Я выбрался в людный коридор подышать разговорами, не вслушиваясь. Украдкой семеня вдоль стены, я хотел бы остаться никем не замеченным. После угощения Стервятника до сих пор раскалывалась голова.

У лестницы кто-то клюнул меня в плечо пальцами. Сказал:

— Подожди.

Я остановился, голос был хриплым и тусклым. Волк замялся у перил, спрятав руки в карманы джинсов. По лестнице прокатился грохот. Лэри несся вниз, не жалея ног и цокая каблуками. Он чуть не сшиб Волка, и смазал кулаком мне по уху. Волк что-то прокричал ему вслед, но Лэри так и ускакал, не обернувшись, видно очень торопился разделить с Бандерлогами какую-то новость.

Я погладил горячее ухо и поправил челку на глазах. Отступил назад, пока Волк ворчал, и тут он снова меня заметил.

— Отойдем? — попросил он, и мы отошли от лестницы, спустились на первый этаж, миновали крыльцо и встали во дворе под самыми окнами. Будто под конвоем.

Волк вытащил пачку сигарет и предложил мне. Я отказался, мотнув головой. Он прикурил и глубоко затянулся. Под дубом Горбач выгуливал Толстого, тот ползал по траве и отыскивал прошлогодние высохшие листья. Я вспомнил, что выходя из комнаты, прихватил панамку для Толстого.

Лето было жарким, почти безоблачным, беспощадное солнце съедало с волос цвет и подкрашивало веснушки ржавым. Но это почти неважно, я только беспокоился, что Толстому может напечь макушку. Панамка вывалилась у меня из-под свитера, и я не успел ее подхватить, только ударил по ней неуклюжими пальцами в рукаве, отбросив еще дальше в сторону.

— Ты больше не плачешь? — вдруг спросил Волк, прищурившись. Сигарета в его зубах почти дотлела.

— Нет, а ты?