За порогом Дома

Он усмехнулся, щелчком отправил окурок в стену, и тот отскочил обратно к его ногам. Волк придавил его ботинком и растер по асфальту почти в труху, осталась только рваная бумажная оболочка.

— Все еще злишься на меня, — сказал он, вперившись в меня тяжелым звериным взглядом. То ли говорил, то ли правда спрашивал.

Я подобрал панамку, отряхнул ее от пыли и песка, но так и не смог поднять к нему глаза.

— Я не злюсь.

— Понятно, — Волк кивнул со значением, — просто обижаешься.

— Я тебя простил, правда простил за твою… просьбу.

Он ощетинился, стал тем Волком, которым был в клетке.

— Чего я такого страшного у тебя потребовал?

Мне бы хотелось ему сказать: «Ты понятия не имел, о чем просишь! Это хуже, чем умереть!», но я не пошел на поводу у своих желаний. Упрямо считая, что так ничего и не сделал, я молчал, даже если Волк не мог ни понять этого, ни услышать.

Слепой не по моим зубам склеен, мне ни за что было бы его не прогнать. Он сам по себе исчез, возможно, удрал на Изнанку, возможно, просто ушел в себя. Затаился. В конце концов, он делал это постоянно, будто это ему ничего не стоило. Будто это было его необходимостью — иногда уходить, иногда сбегать и все время прятаться. Я не мог его за это судить, и никто не смог бы.

— Запретных чудес? — пробормотал я тихо, но Волк не был глухим, он расслышал.

— Именно, — сказал он. — Ты же не глупый, Македонский, ты все понимаешь.

Я засмеялся. Честное слово, я сделал это прямо у него на глазах. А потом съехал по стене на землю, прижал колени к груди и спрятал в них лицо. Вроде бы успокоился.

— Мне нужна твоя помощь, я ведь знаю, ты можешь. — Он похлопал меня по плечу. Голос раздался совсем рядом, видимо, Волк присел на корточки поближе ко мне.

— Сфинкс сказал, никаких чудес, — равнодушно и приглушенно прошептал я в колени.

У Волка трещала спина, должно быть, он паршиво себя чувствовал, если решился заговорить об этом, но я никак не мог заставить себя к нему прикоснуться. Мне не хотелось трогать его боль.

— Сфинкс поймет, — заверил с готовностью Волк. — Он теперь мудрый парень, да и раньше довольно смышленым был.

— Не проси…

— А я вот прошу, Македонский, ты еще не знаешь, какой я упрямый. Я от тебя не отстану, черт побери, так и знай.

— Знаю.

Это его немного осадило, он заговорил, будто признается в чем-то страшном:

— За своих друзей я глотку любому порву, давай станем друзьями. Ты меня уже простил, а я тебя никогда не обижу.

Молчание расходилось в стороны от меня неровными кругами, я это почти чувствовал, и Волк тоже. Он замолчал так надолго, будто ушел, бесшумно переставляя ноги.

— Пауки грозились мне Могильником, понимаешь?

Я понимал.

— Если ты не поможешь, они меня туда упекут. Спеленают паутиной и оставят догнивать на веки вечные.

Я понимал, но отзываться не хотелось. Уткнувшись в колени, я чувствовал себя защищенным, рукава растянутого свитера надежно обвивали мои ноги. Было хорошо и уютно. В собственном коконе.

— Македонский! — вскричал Волк, и я дернулся, подняв голову. На глазах у него выступили злые слезы.

— Договорились, — прошептал я и повторил уже громче: — Да, да! Договорились.

— Спасибо, — ошарашенно выдохнул Волк, будто выдохнул все, что вообще внутри у него имелось.

Его плечи поникли, опустились уголки губ. Он в самом деле ни на что такое не рассчитывал.

Никаких чудес, если хочешь здесь жить, — говорил Сфинкс, и чудес не случилось. На медосмотре Волк недостаточно храбрился, а может, меня на него не хватило. Через неделю Пауки утащили его в Могильник. Волк бранился и собирал манатки.

В Доме назревал военный переворот. Так это называли. Это была не подсохшая короста, которую легко сколупнуть, поддернув ногтем. Это был гнойный нарыв, и он обещал взорваться, забрызгав всех. Трудно было повторять, что меня это не касается. Это было делом каждого. Военный переворот. Волк не мог постоять в бою за себя, не говоря уж о стае.

У нас был Сфинкс. У нас был Черный.

Слепого не было. Он оставался следами на грязных подушках и простынях, на кучке измятого одеяла, на стопке растянутых свитеров и застиранных рубашек. Он глядел трещинами в стенах и кусочками осыпающейся штукатурки. Он разговаривал сквозняками на Перекрестке, шорохом колес по линолеуму и разнобойным стуком ложек в столовой. Слепой был везде, я его слышал и чувствовал. Но конкретно самого Слепого с нами не было.

Почему-то в этом все отчетливее мне мерещилась собственная вина.

Волк бросал на меня чудовищные обиженные взгляды. И выразительно молчал. Он лежал на койке под сероватым одеялом, один в двухместной палате и очень несчастный на вид.

Я прискакал в Могильник под вечер, прятал от Паучих взгляд и слезно молил навестить друга.