За порогом Дома

Так и сказал — друга, чуть не подавившись собственным языком. Паучихи пустили, устало махнув рукой, а вот «друг» такой щедростью не прославился.

— Уходи, пожалуйста, Македонский, — прошептал Волк так тихо, как будто даже звука собственного голоса ему было для меня жалко. — Видеть тебя не могу.

— Я сделал все, что мог. Я правда очень старался тебе помочь…

— Но не вышло, — мрачно заметил Волк и захлопнул глаза. Как будто завесился ширмой. Добавил он уже оттуда: — На кой черт тогда ты мне здесь нужен.

Я опустился на пол, подполз к его кровати и скользнул под нее, вдохнув полные легкие пыли. Волк хотел наклониться и сунуть под кровать нос, но только болезненно крякнул. Он опустил руку, повозил ею по полу, собирая пыль, и наконец нащупал мое плечо.

Волк рассмеялся так весело и живо, что я тоже скромно хихикнул.

— Друг, значит? — недоверчиво спросил он.

И я не ответил. Сперва долго размышлял, что можно на это ответить, а потом оказалось, что слишком много времени утекло. Отвечать стало неприлично.

Так мы и лежали, сохраняя молчание. Пару раз заглядывали Пауки, но не входили, бросив Волку пару скупых фраз.

Дождавшись ночи, чтобы никто уже точно не вломился в палату, я выбрался из-под укрытия. Волк не спал, его глаза сверкали в темноте, и я улыбнулся. Он не ответил на улыбку, но позволил мне делать все, что я посчитаю нужным.

Его позвонки — раскаленные звенья цепи, и они полопались. Раковины в палате не было, а самый близкий туалет оказался далеко, почти в другом крыле. Я держал в руках ядовитую волчью боль слишком долго, и она расщепляла пальцы до крови.

Воздух в палате стоял душный, горячий. Дух тех летних жарких ночей, когда мечтаешь о шумном ливне и крепком безмятежном сне. О желаниях меня никто никогда не спрашивал.

Сказав, что всё, я пожелал ему хорошей ночи.

А потом я бежал отмываться.

Я мыл руки так долго и так тщательно, но все равно чувствовал сковывающую ломоту в пальцах.

Волк сказал мне спасибо, уверенно сказал, благодаря. В конце концов, ему это ничего не стоило, а мне… Я чувствовал себя хорошо, я был целителем, был чудом, был зверем на цепочке.

К двум ночи я стал свободен, как черт, и изогнут так же. Вещи я не собирал, так прыгнул — пустой и потрепанный, как рюкзак за спиной.

Македонский исчез, так в четвертой сказали.

И я им поверил.

Примостив затылок к теплой кирпичной стене, Слепой будет сидеть на земле — на асфальте, земли здесь и зрячему не сыскать — в потертых джинсах с дырками на коленях, кроссовки его приобретут совсем запущенный бродяжий вид. Он запахнется в пиджак без единой пуговицы и с отрешенным видом потискает бездомную кошку. Ластясь и урча, она потрется о подставленную ладонь.

Обычная серая кошка с проплешиной на правом боку и вездесущими колтунами.

Рот Слепого покроется красными болячками. А кожа — язвами от сыпи, которая долгое время не захочет сходить. Ему нечего будет делать в наружности, но и пойти некуда. Он останется на месте, застыв, и долго будет вариться в пресловутом «здесь». Слепой будет заперт. Если человека вообще можно запереть в открытом пространстве, за пределами куцего привычного мирка.

И дело в том, что Слепой будет уверен: он заперт. Он никуда больше не пойдет, не побежит и не спрячется. Он будет ждать, сам не зная чего, и шарахаться от прохожих.

Кормясь как зверь, Слепой даже угостит кошку, она с охотой полакомится едой с его рук. Он больше не будет шестилапым, не заимеет уже изогнутых когтей и зубов острых, как звериные клыки. Слепой потеряет Дом, потеряет мир, в котором был свободен.

Слепой совсем себя растеряет.

А потом у Слепого появится Сфинкс. Появится осенью с запахом холодного дождя и прелой листвы. Запах Слепому понравится.

Можно вздохнуть, теперь правда можно. И чуть расслабить плечи, и сгорбиться. Чуть-чуть.

Сфинкс зовет его за собой таким голосом, будто ему самому есть куда податься, и Слепой послушно идет. Они занимают свободную скамейку перед шершавой стеной, завешанной газетными вырезками. За скамейкой стоит дом, обычный дом, старый дом. Из красного теплого кирпича.

— Как ты нашел? — спрашивает Слепой, имея в виду себя, а руки его ныряют по карманам в поисках сигарет. Не находят. Тогда пальцы забираются под пиджак и скребут ребра, сколупывая подсыхающие коросты.

— Сам не знаю. — Сфинкс протягивает ему пачку, зажатую протезом. Он держит ее в не застегивающимся кармане куртки, чтобы легко можно было вытащить. — Возьми мои.

Слепой вытаскивает сигарету и жестом спрашивает Сфинкса, будет ли он. Сфинкс отказывается, Слепой, выудив затертую зажигалку, признается:

— Я думал, умру, — и закуривает.

— Ты не пессимист.

— Я — нет. — Слепой мнет сигарету, роняя пепел на свои штаны, и терпеливо объясняет: — Я думал, наружность — что-то вроде детской страшилки на ночь.