За порогом Дома

— И здесь есть лес, — говорит он, — где-нибудь здесь точно есть лес…

Слепой раздраженно пожимает плечами, сигарета тлеет в его руках в опасной близости с кожей. Он не чувствует.

— Мне нечего делать в наружности, неужели не слышишь?

— Ты так говоришь, будто я виноват перед тобой, — огрызается Сфинкс и после некоторого молчания, как ни в чем не бывало, обещает: — Я что-нибудь придумаю.

Слепой хмурится, прикрыв глаза, губы его чуть заметно шевелятся, а потом он спрашивает уже вслух. Спрашивает то, что спросить надо было в первую очередь, если бы Слепой остался собой — тем самым.

— Как выпуск?

— Не знаю, — честно отвечает Сфинкс, потирая протезом затылок.

Слепой напоследок затягивается, бросает окурок и ставит на него кроссовку, вдавливая в асфальт.

Он понимает Сфинкса с полуслова. Сфинкс его — без слов, потому что до них Слепой крайне жадный, но он все же расщедривается и говорит:

— Сильный, как Череп… — По лицу его расплывается жуткая улыбка, растягивающая губы, но даже вскользь не касающаяся мутных лужиц глаз. Улыбка не красит Слепого, но он не торопится ее свернуть, шелестя губами, точно стряхивает листья с засохшей ветки: — Умный, как Седой.

Года не прошло, Слепой понимает. И трех месяцев Сфинкс там не задержался. Слепой понимает, Сфинкс здесь неспроста. Он шел за ним, его дорогой, его ногами, обутыми в истоптанные кроссовки.

Рука Слепого неспешно плывет к карману куртки Сфинкса, пальцы нащупывают и за уголок подцепляют торчащую пачку. Слепой закуривает третью сигарету и больше не чешется. Пальцы у него сильно беспокоятся, подрагивают, словно заблудились и теперь не знают, куда ползти.

Сфинкс тоже курит, уже проворней управляясь с сигаретой протезами в черных перчатках.

— Странно все же, что сыпь до сих пор не прошла, — задумчиво повторяет он, вряд ли так уж озадачиваясь этой темой.

Слепой ничего не отвечает.

Накрапывает мелкий, едва заметный дождь. Пыльный асфальт расцветает узором в крапинку.

Из ангела — в дебилы. А из дебила — в ангела-хранителя, которого по всем Законам и по правилам принято не замечать. Слепой так и делает, Сфинкс его понимает.

А я, стоя за их спинами, расправляю плечи, расправляю крылья и складываю зонтом над головой.

— Македонский, ты же не думаешь, что это случилось из-за тебя? — спрашивает Сфинкс, не оглядываясь, сигарета в его зубах чертит зигзаги.

Я осторожно чуть качаю головой. Мог ли я, выдернув с корнем дерево, отделить его от ствола и отбросить подальше, а затем воткнуть это осиротевшее дерево обратно в землю, как будто так всегда и было?

Я качаю головой, разве мог я… всего лишь я?

— Вот и не думай, — безмятежно произносит Слепой, крепко затягиваясь, все же не умер, и я не думаю ни о чем.

Я могу лететь.

Правда могу.