Хорошая игра

Язык шкодливо скользил по стволу, обводя головку, дразня маленькую дырочку на самом кончике, из которой сочилась прозрачная смазка. Шеклболт положил ладони себе на колени, комкая ткань пестрой мантии при каждом его движении. Люциус не понимал, почему делает это, но с каждым разом, переходя от ласк языком к заглоту, вбирал темный член все глубже, ощущая, что глотка впускает массивную головку все спокойнее и расслабленнее. Маленькие темные волоски щекотали ноздри, накрыв их рукой, Люциус поразился их мягкости. Это открытие подстегнуло его. Шеклболт словно менялся у него на глазах, и он новый — сексуальный, отзывчивый — возбуждал, заставляя ерзать, чтобы ткань брюк терла сквозь белье собственный член.

Люциус перестал обращать внимание на трибуны и поле. Если бы сейчас объявили резкую остановку матча, третье пришествие змееподобного засранца или сам Герой вернулся в министерскую ложу, он все равно не смог бы оторваться от своего сокровища. Чувствуя, что близок к разрядке, не выпуская его изо рта, Люциус потянулся к своему члену и, высвободив его из плена нескольких слоев материи, обхватил потной ладонью готовую взорваться головку.

Шеклболт наблюдал за ним, Люциус понял это, когда бросил наверх беглый взгляд. В его глазах читалось все, словно у жертвы опытного легилимента: Люциус прочел и восхищение, и страсть, и удивление, и что-то еще, теплое и обволакивающее, как горячий шоколад. А еще читалось обещание, обещание вкусной начинки и долгого послевкусия.

Люциус, не в силах больше терпеть, спустил на пол, прикрывая от переполняющих его чувств глаза. Теплая струя ударила в нёбо, а колени Шеклболта мелко задрожали, заставляя Люциуса вцепиться в них, переплетая вымазанные спермой пальцы с его собственными.

Он пил живительную влагу, выплескиваемую бархатной головкой, и сходил с ума от терпкого вкуса, как у горького шоколада, превзошедшего все его ожидания. Люциус подался вперед, вновь впуская в глотку еще твердый член, а затем мягко вылизал его и горячие яйца, обведя их языком.

Лизнув головку на прощание, он медленно поднял взгляд наверх. Почему-то в этот миг, когда все закончилось, когда ветер холодил засохшую сперму на собственном члене, а усталость из-за неудобной позы навалилась вместе с тяжестью лет на натруженные колени, казалось, что Шеклболт его проклянет. Просто скажет, что ему, Люциусу, показалось согласие, а он ничего подобного не желал, и место известного упивающегося и, как выяснилось, страшного охотника до черных мужских членов в Азкабане.

Шеклболт сидел, прикрыв глаза, и только нижнее веко на правом едва заметно подрагивало. Видимо, почувствовав, что на него смотрят, он открыл глаза и сам посмотрел на Люциуса.

Что было в его взгляде? Люциус не успел сообразить, чувствуя только, что из одного глаза, как на ветру, катится слеза, как Шеклболт достал палочку.

«Визенгамот, должно быть, уже закрыт», — пронеслось у Люциуса в голове, и он потянулся, чтобы застегнуть ширинку, ведь оказаться раздетым в вечно продуваемом всеми ветрами Азкабане ему не хотелось.

Поток аппарации затянул их быстрее, чем Шеклболт встал, поэтому Люциус не сразу понял где они, когда тот выпрямился, увлекая его за собой. Они стояли на какой-то террасе, а перед ними, спускаясь садами, пестрел огнями южный город. Где-то в расселине под горой, журча, протекала речка. Люциус не мог проморгаться, пялясь то на пейзаж, то на очень близко расположенное плечо, покрытое пестрой мантией.

Сделав над собой усилие, он прошептал:

— Ты серьезно?— и тут же пожалел, думая, что Кингсли сейчас передумает.

Шеклболт властно притянул его ближе, обхватывая за задницу и вынуждая взглянуть себе в глаза.

— Возражаешь? — с хрипотцой спросил он, смотря на Люциуса открытым взглядом. — Я не смогу больше не замечать тебя, хотя раньше это отлично получалось, Люциус.

— Ты хочешь, чтобы мы?… — ему сложно было продолжить, известные слова не описывали то, что им предстояло сделать. И дело не в трепете, которого и так не было, просто Люциус вдруг понял, что, сделав шаг вперед, он больше не сможет вернуться к своей прежней жизни. Кингсли захватывал его, не делая ни малейшего движения, подчинял себе. То, что не смогли сделать ни старикашка-интриган, ни верящий в свои же истории ублюдок, делал здесь и сейчас его темнокожий любовник. Мысли о бизнесе, артефакте, который он потерял, пронеслись в голове в миг, не вызывая никаких эмоций, даже толики сожаления.

Кингсли ухватил его за подбородок и потянул к себе, проводя большим пальцем по его губе и вызывая почти юношеский восторг.

— Перестань думать, — сказал он спокойно, мягко целуя его припухшие после произошедшего на стадионе губы. — Подумаем потом.

Поцелуй закружил его, унося вдаль последние мысли, и Люциус впервые почувствовал, что хочет быть с этим человеком здесь и сейчас.