Реанимация

Искал выставки, парки, планировал, куда двинет, когда выпишется.

Москва превратилась из далекой мечты в реальность. Лёха быстро определился, как жить дальше. Найдет работенку потяжелее, но с оплатой. Будет грузчиком или приклеится в бригаду помощником. Хоть в Макдональдс — работы Лёха никогда не боялся. Было бы ради чего, а вкалывать можно целые сутки. Вот, спросить хоть, не нужны ли в больницу санитары. Надо будет пройти курсы — так он пройдет. Возьмет небольшой кредит, получит корочку, а дальше будет помогать спасать жизни. Чем не цель?

Самое плохое, что могло случиться с ним, уже случилось, так он думал, лежа на больничной койке. В первый же день сбила машина, так чего теперь бояться? Паровоза? Самолета? В шахту метро нарочно не прыгать — и все будет пучком.

Каждый день улыбающаяся Вика или ее сменщица Танечка приносили питательный завтрак, обед и даже немного перекусить перед сном. Лёха так привык в N-ске к бутербродам и лапше быстрого приготовления, что больничная еда показалась праздником. Не надо думать, где достать денег на вечер. Лежи и ешь — мечта!

Дошло до того, что перед выпиской Танечка испекла Лёхе пирог с диетической куриной начинкой, и они проболтали до глубокой ночи. Лёха травил байки о провинциальной жизни, Танечка смеялась все громче, и когда мысленные часы Лёхи достигли двенадцати, она так разошлась, что оставила ему свой номер телефона.

Утром Лёха собрался идти покорять столицу во второй раз. Настроение у него было преотличнейшее, рюкзак с вещами потяжелел от надаренной напоследок еды, и он представлял себе, как устроится на тепленькое местечко. У стойки регистрации его ждал Станислав Валерьевич: в белом халате, с аккуратным бейджем. Лёха пошел прямо к врачу, чтобы на прощание пожать ему руку.

— Спасибо вам, — с чувством сказал он, широко улыбаясь.

Станислав Валерьевич пожал руку вяло, и вблизи казался измотанным. Лёха решил, что он с ночной смены. В свободной руке Станислав Валерьевич сжимал свернутый до размеров небольшого кирпича пластиковый пакет.

— На, это тебе.

Лёха не сразу сообразил, кому «тебе», но потом взял кирпич в пакете и стал разворачивать. Где-то в Сети он читал, что хорошие манеры — это когда сразу разворачиваешь подарок.

— Стой-стой! — возмутился Станислав Валерьевич. — Дома откроешь.

— Дома? — удивился Лёха. — Так я пока не знаю, где дом-то.

Станислав Валерьевич уставился на него изумленно:

— Как не знаешь? Ты разве не домой едешь?

— Нет, какой там домой, — отмахнулся Лёха. — Я пока лежал анкетки кое-где заполнил, сейчас поеду говорить.

— О чем? — Станислав Валерьевич все никак не мог сообразить.

— О работе, — охотно ответил Лёха. — Работать я буду, найду комнату, сниму.

Станислав Валерьевич ловко выхватил из рук Лёхи подаренный кирпич и спрятал за спину.

— Через час у меня смена заканчивается, я тебя отвезу к себе домой, — сказал он. — Посиди у моей мамы, в ординаторской, у нее удобное кресло. Идет?

— К вам домой? — удивился Лёха. — Ну что вы, Станислав Валерьевич, я вам там мешаться буду. Не переживайте, у меня все схвачено!

Станислав Валерьевич явно ему не поверил — протащил за руку по коридору и оставил на попечение Нине Валерьевне. Лёха тут же удивился, что у них одинаковое отчество. Удивился он по привычке вслух, и Нина Валерьевна целый час рассказывала ему за кружкой вкусного чая, открыв клубничное варенье, как так вышло, что у нее с сыном одинаковое отчество. Лёха узнал про детский дом, про жизнь в Союзе, про Артек, счастливое лето и отвратительных вшей, которых можно было искоренить только обривая детей. Он представил себе эту тяжелую и очень романтичную жизнь и даже начал вздыхать, когда Станислав Валерьевич вернулся и забрал его из ординаторской.

Конечно, у него была машина, и в ней Лёха тут же почувствовал себя уверенно. Уже когда они выехали на большую дорогу, он понял, что это — та самая машина, из-за которой у него треснуло несколько ребер. Врачи называли это жутким словом «перелом», но на деле снимки показывали легкие трещинки. Лёха даже сказал им, что у них в городе с таким бы в школу отправили, но никто не оценил шутку.

Ехали в тишине. Навороченная звуковая система, которую Лёха оценивал в «несколько косарей», простаивала без дела, а столичные пробки так и не позволили ему оценить скоростные возможности машины. Зато он вертел головой по сторонам и старался запомнить улицы. Сбивался, начинал снова, опять сбивался, испытывая при этом невероятный восторг. Он в столице! Он катит по пятиполосной дороге на иномарке! Он — самый крутой на свете, и круче него только Курт Кобейн, но круче Курта вообще быть нельзя, так что черт с ним.

— Ты по жизни чем занимаешься? — неожиданно спросил водитель. Лёха обернулся к нему, увидел сосредоточенное, почти злое лицо, и сник. Да, с таким жить — удавишься. Может он хотя бы выпить любит?