Реанимация

Хорошо что потом свалил. Инка сказала, он какой-то укуренный был.

— Окей, — согласился Лёха. Готовить он умел. Мог сделать яичницу, сварить суп, макароны. Мог даже салат порезать, так что решил, что не пропадет. Выживал же как-то один.

— Вот еще что, — Ярослав перешел на шепот. — У нас уговор. Если кто хочет выходной, только по делу. Уяснил? Хочешь откосить — предупреди сразу, прикроем. Но чтоб без дураков. Будешь валяться целыми днями, я сам к Виктору Степанычу пойду. Нам тут нахлебники не нужны. Если ты смену не отработаешь, мне придется.

— Ладно, — Лёха готов был кивать до рассвета. — Ну а сама работа как? Потянет?

— Кому как, — Ярослав пожал плечами. — Я без фанатизма. Убираю, таскаю ящики — все, как просят. Девчонки на чаевых сидят. Говорят, можно на бар пробиться, если хорошо с Виктором Степанычем перетереть. Я на бар не хочу — ответственность. Я же временно, поступлю — свалю.

— Ясно. И что, только убираешь и таскаешь? — спросил Лёха. Поверить, что за такое заплатят двадцатку, было сложно.

— Тебе больше всех надо?! — неожиданно разозлился Ярослав. — Да, я просто убираю и таскаю ящики. Если еще что надо — не ко мне. Понял?

— Да ладно тебе, — удивился Лёха.

— Ты что, на мою кровать сел?! — в комнату вошла Наташа.

Окруженный со всех сторон, он подорвался и убежал к Инне. Та посмотрела на него с пониманием:

— Они там долбанутые немножко. Принципиальные, все дела. Этот на эконом поступает, а Натка хочет в театральное. Пять лет уже. Еще два года, и не возьмут по возрасту.

Лёха плюхнулся на свою кровать.

— Что, Пятнашка, столица-то не очень улыбается? — в отличие от столицы, Инка растянула губы.

— Тяжелый день, — ответил Лёха.

— Тяжелый не день, Пятнашка, — вздохнула Инка. — Тяжелая жизнь. Виктор Степаныч не козел, пятнадцать он тебе не заплатит. Даст двадцать пять, как положено, может еще от себя что в карман сунет. Если хочешь бабки срубить, слушай меня. Понял? Делай, что скажу, и через годик насобираешь себе на шмотки.

— Так у меня всё есть, — удивился Лёха.

— Это? — Инка окинула его презрительным взглядом. — Умоляю тебя, не шути так вслух. Решат, что ушибленный. Ты, Пятнашка, пока не понял, что к чему, ну так это и не надо. Неделька пройдет, разберешься. И заруби себе на носу, на эту хату никого не водить. Понял? Если у них нет денег снять тебе койку, то пусть валят из клуба.

— Ладно, — вяло согласился Лёха. Глаза у него слипались, и он плохо соображал, по какой причине разговаривает с незнакомой девушкой. — Давай завтра, окей?

— Окей, Пятнашка, — Инка подмигнула ему и даже накинула сверху одеяло. — Ты хороший. Жалко тебя.

Про ящики и уборку Ярослав не соврал. Виктор Степаныч провел инструктаж, объяснил, где что должно лежать, куда что убирать, как выносить мусор. Дал понтовый инвентарь для уборки, бейджик с именем Лёхи, угостил соком и дал на подпись бумаги.

На бумаге Лёха зацепился взглядом за оклад. Двадцать пять — Инка не соврала. Но Пятнашку теперь припоминать будут долго. Хорошо еще не «Очко», а то позора не оберешься.

— По рукам? — спросил Виктор Степаныч, заметив, что Лёха читает договор.

— Вы про пятнадцать говорили, — улыбнулся Лёха.

— Я же не полный козел, — улыбаться Виктор Степаныч не стал. — Кроме того, меня заметет пенсионный. Захочешь получать больше — гляди по сторонам. Нужны бывают проверенные люди на бар. Чтоб без дураков, но без ненужной щедрости. Можно водителем. Там нервы покрепче должны быть. В детстве что любил?

— Надежду Степановну, — ответил Лёха.

Виктор Степаныч одарил его непонимающим взглядом.

— Бабка моя, — Лёха замялся. — Вообще я историю любил. Байки там всякие, походы, крестоносцы. Пиу-пиу, ну, вы знаете.

— Понятия не имею, — отрезал Виктор Степаныч, разом потеряв к Лёхе всякий интерес. — Зарплата дважды в месяц: после второй недели и в конце. Авансы даю после испытательного срока. Вопросы остались?

Лёхе стало неловко и он больше ничего не спросил.

С тех пор он таскал ящики, передвигал столы и стулья, старался не лезть под ноги и вел себя так тихо, как никогда раньше. Его называли по бейджику Алексеем, просили сделать то или другое, всегда были вежливыми, и по причине невыносимой скуки Лёха начал курить.

В курилке собирались раз в два-три часа другие ребята, обсуждали смены, и Лёхе захотелось влиться в коллектив. Его называли Пятнашкой — слухи расползлись быстро, но относились нормально. Давали сигареты, девчонки несколько раз принесли горячий чай на его долю.

К концу первой недели Инка поймала его в ванной, когда он брился и стала крутить перед зеркалом. С Инкой у него были напряженные отношения, потому что она вечно говорила, что знает, как лучше, а потом начинала сушить волосы промышленным феном.

— Губы ничего, нос великоват, глаза надо бы подвести.