Фандом: Гарри Поттер. Неуязвимость Драко во многом зависит от барьера между ним и последствиями его действий. Подоплека событий семи книг с точки зрения Драко. Беллатрикс наставница Драко.
Добавить в моё избранное
14 мин, 46 сек 6069
Он никогда не раздумывал о том, есть ли у Невилла Лонгботтома зубы, а теперь может поклясться: есть, и это клыки. И когтистые пальцы хватают воздух, но так явно жаждут сомкнуться на его горле.
Он отшатывается в ужасе, как если бы пухлый коротышка Невилл Лонгботтом и правда превратился в оборотня.
VII:
Шестой и седьмой курсы сливаются в один мутный кошмар, озаряемый вспышками молний. Стекло обрушивается вовнутрь тысячей бритвенно-острых осколков. Гроза разражается над головой, а он не защищен, как не имеют защиты ни мать, ни отец. Темный Лорд, который представлялся ему более высокой и пугающей версией отца, оказывается нечеловеком. Драко никогда раньше не боялся змей, но теперь вздрагивает даже тогда, когда видит серебряных змеек на своей любимой парадной мантии.
Он наблюдает за тем, как молния бьет все ближе и ближе.
Он узнает, что не способен наложить убивающее заклятие, даже когда его жертва разоружена и умирает. Его все еще преследует покровительственная улыбка Дамблдора и слабый голос, твердящий ему, что он не убийца. Белла говорит ему то же самое, но уже совсем другим тоном.
Все его желания сбываются. Все, чего он, вроде как, хотел раньше. Их подают на блюдечке, одно за другим. Как перемены блюд на банкете, пока его не начинает тошнить.
Летом, перед седьмым курсом, через два месяца после семнадцатилетия, у него впервые получается Круциатус. Неоднократный. Когда Торфину Роули и Антонину Долохову не удается поймать Поттера в маггловском Лондоне, Драко вызывают вперед, чтобы их наказать. В глазах Беллы сияет гордость, пока крики эхом отдаются от стен. Однако вопреки ее обещаниям, он не чувствует ничего похожего на сексуальное удовольствие. Он остро осознает то, как он это сделал — превратил свой жалкий страх в ненависть — чувствуя, что именно этим и занимался всегда. И гадает, сколько он сможет выдержать, прежде чем сойдет с ума.
Теперь пожиратели смотрят на него с нехорошим прищуром. Он точно знает, что они с ним сделают, если что-либо произойдет с отцом или матерью или Беллой.
На седьмом курсе исполняется самое заветное желание — год без Поттера, Уизли и Грейнджер, и жизнь превращается в сущий ад.
На седьмом курсе в Хогвартсе начинают учить Темным искусствам, так что больше нет причин жаловаться на то, что ему не позволили уехать в Дурмстранг. Не то, чтобы Драко этого действительно хотелось, после того, как Виктор Крам отозвал его в сторонку на четвертом курсе и объяснил, чему именно там учили, а чему нет — некромантии и непростительным, но только в теории, и что произойдет с его лицом и, возможно, с более ценными частями тела, если он еще раз хоть что-нибудь скажет в похвалу Гринденвальду.
На седьмом курсе из одежды никак не выветривается запах дерьма, крови и рвоты. Крики младших детей — это не музыка, которую обещала тетя Белла. Крэбб и Гойл смеются над ним, когда он вылетает с урока Темных искусств Амикуса Кэрроу и сгибается в приступе рвоты, не добежав до туалета.
Во время пасхальных каникул он кутается в три слоя одежды, и ему все равно холодно, как если бы он вымок до костей. Запах преследует Драко и дома, когда Фенрир Грейбэк воняя кровью, потом и чем-то непристойно-мускусным, хвалит его красивую белую кожу, подразумевая, что когти прошли бы сквозь нее, как лезвие сквозь шелк. Драко не нужно напоминать, чтобы он держался поближе к матери. Ему кажется, что она — его единственное спасение, теперь, когда отец — лишь съежившаяся тень.
Сбывается самая заветная мечта и обращается прахом и тленом. Сколько раз он представлял себе мучения и унижения троицы своих врагов, особенно, грязнокровки? К тому времени как судьба, в образе егерей, вручает ему связанную добычу, он этого уже не хочет. Он вполне уверен в том, что грязное создание с опухшей рожей — это, собственно, Поттер с заколдованным лицом, но не хочет вглядываться, чтобы об этом судить. Не хочет смотреть и на других, потому что ему вменят в вину, если он их не узнает, а он не уверен в том, что хочет их узнать. Впервые в жизни он мямлит. Это не притворство. Язык словно распух и прилипает к гортани.
Их узнает мать, потому что портрет грязнокровки печатали в Ежедневном Пророке. Отец подтверждает ее слова, в его голосе звучит безнадежность.
А потом начинаются вопли. Грейнджер орет, когда Белла накладывает на нее Круциатус, а Уизли выкрикивает ее имя из подвала так громко, что слышно сквозь половицы. Когда люстра летит на пол, Драко слышит собственный визг, потому что в лицо вонзаются стеклянные осколки. И когда становится ясно, что пленники сбежали, пронзительно кричит отец, сначала под пытками Темного Лорда, а потом Беллы.
Он не осознавал, что был влюблен в свою тетю до тех пор, пока это не прошло. Он знает, что, должно быть, уже какое-то время не испытывал этих чувств, но и последняя их тень меркнет, когда она наколдовывает Круциатус и смотрит с улыбкой хищницы, как его отец в агонии бьется о мраморный камин.
Он отшатывается в ужасе, как если бы пухлый коротышка Невилл Лонгботтом и правда превратился в оборотня.
VII:
Шестой и седьмой курсы сливаются в один мутный кошмар, озаряемый вспышками молний. Стекло обрушивается вовнутрь тысячей бритвенно-острых осколков. Гроза разражается над головой, а он не защищен, как не имеют защиты ни мать, ни отец. Темный Лорд, который представлялся ему более высокой и пугающей версией отца, оказывается нечеловеком. Драко никогда раньше не боялся змей, но теперь вздрагивает даже тогда, когда видит серебряных змеек на своей любимой парадной мантии.
Он наблюдает за тем, как молния бьет все ближе и ближе.
Он узнает, что не способен наложить убивающее заклятие, даже когда его жертва разоружена и умирает. Его все еще преследует покровительственная улыбка Дамблдора и слабый голос, твердящий ему, что он не убийца. Белла говорит ему то же самое, но уже совсем другим тоном.
Все его желания сбываются. Все, чего он, вроде как, хотел раньше. Их подают на блюдечке, одно за другим. Как перемены блюд на банкете, пока его не начинает тошнить.
Летом, перед седьмым курсом, через два месяца после семнадцатилетия, у него впервые получается Круциатус. Неоднократный. Когда Торфину Роули и Антонину Долохову не удается поймать Поттера в маггловском Лондоне, Драко вызывают вперед, чтобы их наказать. В глазах Беллы сияет гордость, пока крики эхом отдаются от стен. Однако вопреки ее обещаниям, он не чувствует ничего похожего на сексуальное удовольствие. Он остро осознает то, как он это сделал — превратил свой жалкий страх в ненависть — чувствуя, что именно этим и занимался всегда. И гадает, сколько он сможет выдержать, прежде чем сойдет с ума.
Теперь пожиратели смотрят на него с нехорошим прищуром. Он точно знает, что они с ним сделают, если что-либо произойдет с отцом или матерью или Беллой.
На седьмом курсе исполняется самое заветное желание — год без Поттера, Уизли и Грейнджер, и жизнь превращается в сущий ад.
На седьмом курсе в Хогвартсе начинают учить Темным искусствам, так что больше нет причин жаловаться на то, что ему не позволили уехать в Дурмстранг. Не то, чтобы Драко этого действительно хотелось, после того, как Виктор Крам отозвал его в сторонку на четвертом курсе и объяснил, чему именно там учили, а чему нет — некромантии и непростительным, но только в теории, и что произойдет с его лицом и, возможно, с более ценными частями тела, если он еще раз хоть что-нибудь скажет в похвалу Гринденвальду.
На седьмом курсе из одежды никак не выветривается запах дерьма, крови и рвоты. Крики младших детей — это не музыка, которую обещала тетя Белла. Крэбб и Гойл смеются над ним, когда он вылетает с урока Темных искусств Амикуса Кэрроу и сгибается в приступе рвоты, не добежав до туалета.
Во время пасхальных каникул он кутается в три слоя одежды, и ему все равно холодно, как если бы он вымок до костей. Запах преследует Драко и дома, когда Фенрир Грейбэк воняя кровью, потом и чем-то непристойно-мускусным, хвалит его красивую белую кожу, подразумевая, что когти прошли бы сквозь нее, как лезвие сквозь шелк. Драко не нужно напоминать, чтобы он держался поближе к матери. Ему кажется, что она — его единственное спасение, теперь, когда отец — лишь съежившаяся тень.
Сбывается самая заветная мечта и обращается прахом и тленом. Сколько раз он представлял себе мучения и унижения троицы своих врагов, особенно, грязнокровки? К тому времени как судьба, в образе егерей, вручает ему связанную добычу, он этого уже не хочет. Он вполне уверен в том, что грязное создание с опухшей рожей — это, собственно, Поттер с заколдованным лицом, но не хочет вглядываться, чтобы об этом судить. Не хочет смотреть и на других, потому что ему вменят в вину, если он их не узнает, а он не уверен в том, что хочет их узнать. Впервые в жизни он мямлит. Это не притворство. Язык словно распух и прилипает к гортани.
Их узнает мать, потому что портрет грязнокровки печатали в Ежедневном Пророке. Отец подтверждает ее слова, в его голосе звучит безнадежность.
А потом начинаются вопли. Грейнджер орет, когда Белла накладывает на нее Круциатус, а Уизли выкрикивает ее имя из подвала так громко, что слышно сквозь половицы. Когда люстра летит на пол, Драко слышит собственный визг, потому что в лицо вонзаются стеклянные осколки. И когда становится ясно, что пленники сбежали, пронзительно кричит отец, сначала под пытками Темного Лорда, а потом Беллы.
Он не осознавал, что был влюблен в свою тетю до тех пор, пока это не прошло. Он знает, что, должно быть, уже какое-то время не испытывал этих чувств, но и последняя их тень меркнет, когда она наколдовывает Круциатус и смотрит с улыбкой хищницы, как его отец в агонии бьется о мраморный камин.
Страница 3 из 4
