Фандом: Миры братьев Стругацких. Венера сдалась, покорилась людям, но тех, кого она забрала, уже не вернуть.
Добавить в моё избранное
5 мин, 31 сек 2940
Михаил Антонович Крутиков с беспокойством посмотрел в окно и в который раз за вечер вздохнул. От надвигающейся бури быстро темнело небо, в вышине яростный ветер гнал багровые тучи, а где-то в отдалении глухо рокотала Урановая Голконда: «бу-бу-бу».
Венера щерилась в угрожающем оскале, но никто теперь не боялся ее ужимок, никого не пугали стремительно налетающие черные бури — их научились гасить водородной бомбардировкой. Кратер Урановой Голконды как и прежде рокотал где-то в отдалении, выпуская синие и фиолетовые разряды, а там, где еще недавно команда Ермакова укладывала селеновые простыни, раскинулся громадный ракетодром, с которого ежедневно стартовали пятиногие «Хиусы».
Юрковский ушел несколько часов назад, как привык уходить каждый вечер после смены. Он садился в маленькую, остро блестящую сочленениями «блоху», и по новой стекломассовой дороге несся огромными четырехкилометровыми прыжками к месту, где еще можно было отыскать черные «зубы» беспощадной, но уже сдавшейся планеты.
Он так и не смог смириться с гибелью Спицына. Пропавший Богдан часто снился ему, и Юрковский порой вместо отдыха приходил в каюту Михаила Антоновича — почитать стихи, поиграть в шахматы, а иногда просто помолчать. Не выдержал он только однажды.
— Видел во сне Богдана. Будто сидит он на вершине одного из зубов, мотает ногой и что-то поет себе под нос — не мелодично, но весело. А потом вдруг говорит: «Что же ты, Володя, так долго, я тебя давно жду. Залезай ко мне — здесь вся Голконда как на ладони». А я лезу, лезу, но ноги соскальзывают, не дотянуться, — Юрковский резко отвернулся, сжав кулаки, но Михаил Антонович успел разглядеть, как дрожат у него губы.
— Ты не виноват, Володенька. Вы искали его трое суток, и ничего.
— Виноват, виноват, Миша, — глухо отозвался Юрковский. — Как дурак помчался вперед, размахивая инструментами. К новой породе помчался, мечтал окаменелости найти. А нужно было с Богданом к «Мальчику» вернуться, не бросать его одного с неисправным кислородным баллоном.
Крутиков на это только утешающе похлопал его по плечу, не зная, что еще сказать.
Больше они об этом не говорили, но Михаил Антонович знал, что с Юрковским творится неладное. Видел, как нездорово блестят его глаза, каким рассеянным он стал. Один из лучших геологов на Венере, энтузиаст и первопроходец, Юрковский вдруг перестал говорить о новых образцах пород, перестал напрашиваться в экспедиции вокруг Голконды. Он стал пропадать вечерами, и возвращался каждый раз усталым и осунувшимся, с блуждающим взглядом. Но возвращался.
Сейчас часы показывали конец второй смены — почти ночь по земному времени. Юрковского не было.
Лес черных «зубов» — исполинских остроконечных скал — сильно поредел с тех пор, как экспедиция прибыла на Венеру. Большую их часть взорвали, когда прокладывали шоссе к новому городу, оставшиеся некоторое время изучали геологи, но, не найдя ничего интересного, вернулись к берегам Дымного моря.
Михаил Антонович торопливо вылез из «блохи» и с опаской огляделся вокруг. Он не любил выходить за пределы ракетодрома — Венера пугала его, заставляла думать об ужасах, что пережили погибший Ермаков с ребятами, когда совершенно одни, на маленьком транспортере пробирались по безлюдной планете к берегам Голконды.
— Володя! Володя, ответь, это Миша Крутиков, — Михаил Антонович прислушался, пытаясь уловить малейший сигнал, но вокруг было тихо. — Володя, прием.
Он пошел вперед, к рассеченной пополам скале, о которой рассказывал Дауге, не прекращая звать Юрковского. На гладких камнях было скользко, крупные булыжники пополам со щебнем, присыпанные сверху песком и пылью, уходили из-под ног, кололи острыми сколами. Крутиков один раз едва не упал в глубокую узкую расщелину, прикрытую сверху жесткой колючкой, и решил немного отдохнуть. Глыбы вокруг складывались в причудливые, странные формы — зверей, сказочных чудовищ, птиц, — жили своей, непонятной человеку жизнью, тихо шевелили боками и дышали далеким рокотом Голконды «бу-у-бу-у». Каменный венерианский лес с его каменными обитателями.
— Как тут мрачно, чернота кругом — ни деревца, ни кустика, — бормотал Михаил Антонович, пытаясь отдышаться. Взбираться по камням оказалось куда труднее, чем он думал. — Хилые колючки да и только. Нужно было высадиться на полюсе — там на сотни километров красные леса, зеленые озера, джунгли. А здесь — колючки, камни да черные бури.
— Миш-ша, — раздался вдруг в наушнике страшный, свистящий шепот, как шум пробитого кислородного баллона.
Крутинов дернулся, подскочил с каменной глыбы, на которой сидел, и крикнул в эфир:
— Володя! Володя, где ты? Володя!
— На север… от раско… лотого зуба…
— Держись, Володенька, держись, я уже иду, держись, — без остановки бормотал Михаил Антонович, пробираясь по камням, скользя и падая, и снова карабкаясь на черные глыбы, не обращая внимания на боль в боку и коленях.
Венера щерилась в угрожающем оскале, но никто теперь не боялся ее ужимок, никого не пугали стремительно налетающие черные бури — их научились гасить водородной бомбардировкой. Кратер Урановой Голконды как и прежде рокотал где-то в отдалении, выпуская синие и фиолетовые разряды, а там, где еще недавно команда Ермакова укладывала селеновые простыни, раскинулся громадный ракетодром, с которого ежедневно стартовали пятиногие «Хиусы».
Юрковский ушел несколько часов назад, как привык уходить каждый вечер после смены. Он садился в маленькую, остро блестящую сочленениями «блоху», и по новой стекломассовой дороге несся огромными четырехкилометровыми прыжками к месту, где еще можно было отыскать черные «зубы» беспощадной, но уже сдавшейся планеты.
Он так и не смог смириться с гибелью Спицына. Пропавший Богдан часто снился ему, и Юрковский порой вместо отдыха приходил в каюту Михаила Антоновича — почитать стихи, поиграть в шахматы, а иногда просто помолчать. Не выдержал он только однажды.
— Видел во сне Богдана. Будто сидит он на вершине одного из зубов, мотает ногой и что-то поет себе под нос — не мелодично, но весело. А потом вдруг говорит: «Что же ты, Володя, так долго, я тебя давно жду. Залезай ко мне — здесь вся Голконда как на ладони». А я лезу, лезу, но ноги соскальзывают, не дотянуться, — Юрковский резко отвернулся, сжав кулаки, но Михаил Антонович успел разглядеть, как дрожат у него губы.
— Ты не виноват, Володенька. Вы искали его трое суток, и ничего.
— Виноват, виноват, Миша, — глухо отозвался Юрковский. — Как дурак помчался вперед, размахивая инструментами. К новой породе помчался, мечтал окаменелости найти. А нужно было с Богданом к «Мальчику» вернуться, не бросать его одного с неисправным кислородным баллоном.
Крутиков на это только утешающе похлопал его по плечу, не зная, что еще сказать.
Больше они об этом не говорили, но Михаил Антонович знал, что с Юрковским творится неладное. Видел, как нездорово блестят его глаза, каким рассеянным он стал. Один из лучших геологов на Венере, энтузиаст и первопроходец, Юрковский вдруг перестал говорить о новых образцах пород, перестал напрашиваться в экспедиции вокруг Голконды. Он стал пропадать вечерами, и возвращался каждый раз усталым и осунувшимся, с блуждающим взглядом. Но возвращался.
Сейчас часы показывали конец второй смены — почти ночь по земному времени. Юрковского не было.
Лес черных «зубов» — исполинских остроконечных скал — сильно поредел с тех пор, как экспедиция прибыла на Венеру. Большую их часть взорвали, когда прокладывали шоссе к новому городу, оставшиеся некоторое время изучали геологи, но, не найдя ничего интересного, вернулись к берегам Дымного моря.
Михаил Антонович торопливо вылез из «блохи» и с опаской огляделся вокруг. Он не любил выходить за пределы ракетодрома — Венера пугала его, заставляла думать об ужасах, что пережили погибший Ермаков с ребятами, когда совершенно одни, на маленьком транспортере пробирались по безлюдной планете к берегам Голконды.
— Володя! Володя, ответь, это Миша Крутиков, — Михаил Антонович прислушался, пытаясь уловить малейший сигнал, но вокруг было тихо. — Володя, прием.
Он пошел вперед, к рассеченной пополам скале, о которой рассказывал Дауге, не прекращая звать Юрковского. На гладких камнях было скользко, крупные булыжники пополам со щебнем, присыпанные сверху песком и пылью, уходили из-под ног, кололи острыми сколами. Крутиков один раз едва не упал в глубокую узкую расщелину, прикрытую сверху жесткой колючкой, и решил немного отдохнуть. Глыбы вокруг складывались в причудливые, странные формы — зверей, сказочных чудовищ, птиц, — жили своей, непонятной человеку жизнью, тихо шевелили боками и дышали далеким рокотом Голконды «бу-у-бу-у». Каменный венерианский лес с его каменными обитателями.
— Как тут мрачно, чернота кругом — ни деревца, ни кустика, — бормотал Михаил Антонович, пытаясь отдышаться. Взбираться по камням оказалось куда труднее, чем он думал. — Хилые колючки да и только. Нужно было высадиться на полюсе — там на сотни километров красные леса, зеленые озера, джунгли. А здесь — колючки, камни да черные бури.
— Миш-ша, — раздался вдруг в наушнике страшный, свистящий шепот, как шум пробитого кислородного баллона.
Крутинов дернулся, подскочил с каменной глыбы, на которой сидел, и крикнул в эфир:
— Володя! Володя, где ты? Володя!
— На север… от раско… лотого зуба…
— Держись, Володенька, держись, я уже иду, держись, — без остановки бормотал Михаил Антонович, пробираясь по камням, скользя и падая, и снова карабкаясь на черные глыбы, не обращая внимания на боль в боку и коленях.
Страница 1 из 2
