Пари на один доллар

Она вздрагивает, невольно прижимается к нему еще крепче. У этой Линдси красивая фигурка, но этого недостаточно. Все равно, что трахнуть труп. Знающие ребята в Аркхэме говорили, что после смерти девчонки у тебя остается еще около трех часов. Им виднее.

— Скажи, хорошая моя, — он поглаживает ее шею большим пальцем, — тебе не страшно?

— Немного, — врет Линдси. Конечно же, ей страшно. Но эта дурочка не понимает, что не того боится.

— Ты же можешь меня остановить, — он сжимает руку у нее на шее чуть крепче. — Но хорошо подумай.

— Не останавливайся, — шепчет она. — Ни за что не останавливайся.

— Как скажешь, дорогуша, — смеется он. — Как скажешь.

В несколько шагов они оказываются у стены, ему приходится тащить ее. Но это такие мелочи. Она совсем легкая. Он смотрит ей в глаза, полные щенячьего обожания.

— Скажи, ты готова умереть для того, кого любишь? — его рука нашаривает под подушкой нож.

— Да, — она пытается кивнуть, но у нее это плохо получается.

— И ты меня любишь? — он пробует кончиком пальца лезвие на остроту.

— Да, — она снова пытается его поцеловать. — Люблю.

— Я понял, — вздыхает Джокер. — Ну, что ж. Докажи.

— Что? — вот сейчас она начинает понимать, что доказывать придется явно не так, как она собиралась.

— Докажи, — и он медленно проводит ножом у нее по лицу, рисуя широкую улыбку.

Кровь медленно капает ей на плечо, стекает по шее. И в этих больших и глупых глазах наконец-то появляется настоящее и неподдельное. Страх. Нож проходит через кожу, как через дешевую ткань, можно даже услышать, как с тихим треском рвутся мышцы. Линдси пытается кричать. Ага, конечно. С такими ранами, дорогуша, крика у тебя не выйдет, как ни старайся. Особенно, если покрепче сжать горло. Он рисует ножом тонкую линию вдоль ключицы, нажимает сильнее. Руки Линдси крепко вцепляются в его плечи, не то обнимая, не то отталкивая. Она хрипит и булькает, пытаясь что-то сказать. Кровавый пузырь лопается в уголке ее рта тихо и мирно, как на поверхности пруда.

— За… за… что? — она все же как-то умудряется это выговорить, кровь широким потоком течет у нее по подбородку.

— Не за что, а почему, — нож замирает у горла, один взмах, и Линдси осядет на пол, и улыбок у нее будет уже две.

Она шатается, ноги ее явно не слушаются. И он бережно подхватывает ее под колени, укладывает на пол (зачем пачкать простыни из-за такой мелочи), присаживается рядом и пожимает плечами:

— Ты не те книги читала, солнышко. Надо было научиться чему-то в этом большом и плохом мире. Тогда бы ты знала… Ничего, учиться никогда не поздно, — и его рука опускается ей на лицо, глуша дикий и пронзительный вопль.

Он бросает ключи в сторону, не глядя, куда они упадут.

— Развлекался? — голос Харли звучит немного отстраненно на фоне очередной компьютерной игрушки.

— Есть немного, — Джокер, не снимая обуви, проходит в комнату и бросает на пол пиджак, пропитанный кровью. Рукав рубашки оставляет широкий мазок на стене.

— И как? — Харли не отрывает взгляд от экрана, на котором большой кролик с большим топором гоняется за морковками, на столе рядом с ней лежит долларовая банкнота.

Харли всегда играет честно, черт бы ее побрал за это.

— Так себе, — он останавливается на пороге, держа в пальцах такую же долларовую банкноту.

Так себе — это еще мягко сказано. Они все в последнее время одинаковые. Интеллектуальные, понимающие… Инфантильные, наивные. Ни одной не приходит в голову простая истина, что тот, кто так легко убивает, вряд ли будет лапочкой. Ни одной, кроме Харли. И поэтому она всегда выигрывает. Она всегда ставит на то, что каждая «девушка по переписке» окажется инфантильной романтичной дурочкой, готовой на все ради красивой сцены. Черт бы побрал то, что она неплохой психиатр. Черт бы побрал ее искренний азарт и то, что она совсем не ревнует. Черт бы побрал то, что ей не больно. И черт бы побрал их всех за то, что они такие одинаковые. Черты бы побрал его самого, когда он ее создал, создал такой. Пигмалион хренов. И теперь его Галатея раз за разом выигрывает, раз за разом вместе с этим гребанным миром тычет ему в лицо то, что он зависит от своего единственного творения. Какого хрена ему тогда захотелось создать себе друга, того, кто будет любить его просто так? Почему он не может просто сжать это тонкое горло, услышать, как оно хрустнет под пальцами? Потому что…

— Я выиграла! — Харли подскакивает к нему, выхватывает из его пальцев доллар.

На экране за ее спиной гигантская морковка падает на кролика с топором, кролик смешно машет лапами и пищит. Глаза Харли горят нескрываемым торжеством, она прижимается к нему, и пропитанный кровью рукав рубашки оставляет у нее на щеке большое грязно-алое пятно.

— В этот раз, — он треплет ее по волосам, глядя куда-то поверх ее головы.