Фандом: Гарри Поттер. Гермиона готова на все ради самых близких и дорогих людей. Но всегда ли им это нужно?
Добавить в моё избранное
21 мин, 6 сек 2543
Так и говорит она сама себе, для убедительности кивая, когда приближается к дому.
Странно, почти семь вечера, а в Норе не горит ни одно окно. Можно было бы предположить, что Уизли отправились куда-то всей семьей, не знай Гермиона, что Рон должен ее ждать. А уж он темноту плохо переносит.
Дурное предчувствие ворочается в самой глубине души, выпуская свои щупальца, и Гермиона даже не пытается отпугнуть их — ей и самой до жути страшно. Она тянется за палочкой и чувствует, как дрожат руки, а пальцы почти не слушаются. Не должно быть так! Ведь война осталась в прошлом, они справились. Почему же тогда сейчас на Гермиону вновь накатывает панический ужас, который она запрятала в самых дальних уголках мозга вместе с воспоминаниями о скитаниях и жизни в палатке, о Беллатрисе Лестрейндж и Малфой-мэноре, о разрушенном Хогвартсе и десятках унесенных смертью душ?
Надо выкинуть дурацкие мысли, сжать покрепче палочку и толкнуть дверь. Что бы там ни было — она с этим справится. Гермиона делает пять глубоких вдохов и наконец берет себя в руки. Это сложно, но за ее спиной осталось много опасностей. И она тут, на пороге Норы, спустя шесть лет после войны, живая, здоровая. Ничего не может быть плохо. Не после всего, через что они прошли.
Эти мысли успокаивают, и дверь Гермиона толкает почти без страха. Палочка в руке, с языка готовы сорваться с десяток разных заклинаний на любой случай. Дом встречает ее тьмой и холодом. И странным запахом, отдающим металлом на языке. Конечно, это не к добру, иначе и быть не может, ведь где, как не в Норе, всегда пахнет домашними пирогами и царит уют?
Гермиона делает шаг, потом еще и еще. Дверь за ней с тихим щелчком захлопывается, отрезая от света уличного фонаря, и нервы сдают.
— Люмос, — охрипшим голосом выдает Гермиона и вскидывает палочку вверх.
Открывшаяся картина кажется сюрреалистической. Цвета в бледно-голубом свете Люмоса теряют свою яркость, и обычно по-домашнему уютная гостиная в теплых коричневых тонах теперь выглядит почти черно-белой, жуткой, пустой. На полу темнеют пятна, и Гермиона пытается припомнить, был ли там ковер — почему-то на такие мелочи она никогда не обращала внимания.
Хочется позвать кого-нибудь на помощь, но Гермиона усилием воли запихивает крики в глотку — лишний звук сейчас равносилен самоубийству. Или нет. Но зачем рисковать? Она обходит диван, почти бесшумно ступая по старым половицам, и застывает, чувствуя, как липкий ужас охватывает ее душу, выворачивая наизнанку.
На полу лежит Молли. По крайней мере, Гермионе кажется, что это Молли. Металлический привкус во рту тут в стократ усиливается, и в горле поднимается комок тошноты. Гермиона тяжело сглатывает и опускается на колени, чувствуя, как джинсы моментально промокают.
Молли сложно узнать — у нее выжжены глаза, изуродовано лицо и отрезаны волосы, валяющиеся тут же, в луже ее собственной крови. Живот вспорот, и Гермиона старательно отводит глаза от вывалившихся наружу внутренностей. Накладывать диагностические чары нет никакого смысла — и так понятно, что жизнью тут и не пахнет.
— Наверное, это сон, — бормочет Гермиона себе под нос, поднимаясь и зажмуриваясь. Что там обычно в кошмарах делают? Надо поскорее обойти дом, чтобы со всем этим закончить.
Гермионе даже не приходит в голову попытаться вызвать патронуса: уверенность в нереальности происходящего растет в ней с каждой секундой. Она идет на кухню, отчего-то точно зная, кого там найдет. Все это напоминает ей плохую — или, наоборот, слишком хорошую? — игру на приставке. Своего рода квест: надо все проверить, убедиться, что это всего лишь сон, проснуться и на работе рассказать Северусу — он наверняка опять назовет ее идиоткой, обоснует свое мнение, но даст какое-нибудь хорошее зелье. Поможет. А сейчас надо просто держаться.
На кухне за столом сидят двое. Вернее, они лежат на столе. Пол залит чем-то черным, хотя при нормальном свете наверняка красным. Кровь капает, кажется, отовсюду, и Гермиона едва удерживается от того, чтобы задрать голову вверх и убедиться, что на потолке никого нет.
Она подходит ближе и поднимает палочку выше. И в этот раз не может сдержать вскрик. Голова Рона лежит на тарелке посреди стола. Уши отрезаны, глаза — как и у Молли — выжжены. Рот распорот в подобии улыбки: нижняя губа неестественно висит, обнажая залитые кровью зубы. Гермиона ловит себя на мысли, что она, наверное, просто сошла с ума. Ведь как такое можно объяснить иначе?
Пальцы немеют и не слушаются, огонек на конце палочки дрожит — или это сама палочка дрожит вместе с руками?
Гермиона переводит взгляд на второе тело. По крайней мере, голова Джинни на месте, зато вместо кисти левой руки — месиво. Лицо скрыто волосами, и Гермионе кажется, что так даже лучше. Ей хватило Молли с Роном.
Она хочет проснуться.
Странно, почти семь вечера, а в Норе не горит ни одно окно. Можно было бы предположить, что Уизли отправились куда-то всей семьей, не знай Гермиона, что Рон должен ее ждать. А уж он темноту плохо переносит.
Дурное предчувствие ворочается в самой глубине души, выпуская свои щупальца, и Гермиона даже не пытается отпугнуть их — ей и самой до жути страшно. Она тянется за палочкой и чувствует, как дрожат руки, а пальцы почти не слушаются. Не должно быть так! Ведь война осталась в прошлом, они справились. Почему же тогда сейчас на Гермиону вновь накатывает панический ужас, который она запрятала в самых дальних уголках мозга вместе с воспоминаниями о скитаниях и жизни в палатке, о Беллатрисе Лестрейндж и Малфой-мэноре, о разрушенном Хогвартсе и десятках унесенных смертью душ?
Надо выкинуть дурацкие мысли, сжать покрепче палочку и толкнуть дверь. Что бы там ни было — она с этим справится. Гермиона делает пять глубоких вдохов и наконец берет себя в руки. Это сложно, но за ее спиной осталось много опасностей. И она тут, на пороге Норы, спустя шесть лет после войны, живая, здоровая. Ничего не может быть плохо. Не после всего, через что они прошли.
Эти мысли успокаивают, и дверь Гермиона толкает почти без страха. Палочка в руке, с языка готовы сорваться с десяток разных заклинаний на любой случай. Дом встречает ее тьмой и холодом. И странным запахом, отдающим металлом на языке. Конечно, это не к добру, иначе и быть не может, ведь где, как не в Норе, всегда пахнет домашними пирогами и царит уют?
Гермиона делает шаг, потом еще и еще. Дверь за ней с тихим щелчком захлопывается, отрезая от света уличного фонаря, и нервы сдают.
— Люмос, — охрипшим голосом выдает Гермиона и вскидывает палочку вверх.
Открывшаяся картина кажется сюрреалистической. Цвета в бледно-голубом свете Люмоса теряют свою яркость, и обычно по-домашнему уютная гостиная в теплых коричневых тонах теперь выглядит почти черно-белой, жуткой, пустой. На полу темнеют пятна, и Гермиона пытается припомнить, был ли там ковер — почему-то на такие мелочи она никогда не обращала внимания.
Хочется позвать кого-нибудь на помощь, но Гермиона усилием воли запихивает крики в глотку — лишний звук сейчас равносилен самоубийству. Или нет. Но зачем рисковать? Она обходит диван, почти бесшумно ступая по старым половицам, и застывает, чувствуя, как липкий ужас охватывает ее душу, выворачивая наизнанку.
На полу лежит Молли. По крайней мере, Гермионе кажется, что это Молли. Металлический привкус во рту тут в стократ усиливается, и в горле поднимается комок тошноты. Гермиона тяжело сглатывает и опускается на колени, чувствуя, как джинсы моментально промокают.
Молли сложно узнать — у нее выжжены глаза, изуродовано лицо и отрезаны волосы, валяющиеся тут же, в луже ее собственной крови. Живот вспорот, и Гермиона старательно отводит глаза от вывалившихся наружу внутренностей. Накладывать диагностические чары нет никакого смысла — и так понятно, что жизнью тут и не пахнет.
— Наверное, это сон, — бормочет Гермиона себе под нос, поднимаясь и зажмуриваясь. Что там обычно в кошмарах делают? Надо поскорее обойти дом, чтобы со всем этим закончить.
Гермионе даже не приходит в голову попытаться вызвать патронуса: уверенность в нереальности происходящего растет в ней с каждой секундой. Она идет на кухню, отчего-то точно зная, кого там найдет. Все это напоминает ей плохую — или, наоборот, слишком хорошую? — игру на приставке. Своего рода квест: надо все проверить, убедиться, что это всего лишь сон, проснуться и на работе рассказать Северусу — он наверняка опять назовет ее идиоткой, обоснует свое мнение, но даст какое-нибудь хорошее зелье. Поможет. А сейчас надо просто держаться.
На кухне за столом сидят двое. Вернее, они лежат на столе. Пол залит чем-то черным, хотя при нормальном свете наверняка красным. Кровь капает, кажется, отовсюду, и Гермиона едва удерживается от того, чтобы задрать голову вверх и убедиться, что на потолке никого нет.
Она подходит ближе и поднимает палочку выше. И в этот раз не может сдержать вскрик. Голова Рона лежит на тарелке посреди стола. Уши отрезаны, глаза — как и у Молли — выжжены. Рот распорот в подобии улыбки: нижняя губа неестественно висит, обнажая залитые кровью зубы. Гермиона ловит себя на мысли, что она, наверное, просто сошла с ума. Ведь как такое можно объяснить иначе?
Пальцы немеют и не слушаются, огонек на конце палочки дрожит — или это сама палочка дрожит вместе с руками?
Гермиона переводит взгляд на второе тело. По крайней мере, голова Джинни на месте, зато вместо кисти левой руки — месиво. Лицо скрыто волосами, и Гермионе кажется, что так даже лучше. Ей хватило Молли с Роном.
Она хочет проснуться.
Страница 3 из 6
