Старое доброе время — 80-е годы XX века вместили в себя многое: развитой социализм и съезды КПСС, гласность и перестройку, начало новых экономических отношений и небывалый рост преступности…
Добавить в моё избранное
62 мин, 8 сек 6991
Хотя привлечение его к уголовной ответственности является незаконным, «доказательств наличия у них прямого умысла на их совершение не имеется, и, следовательно, они не содержат состава преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР».
Самое примечательное в этом заключении — утверждение, что «работники правоохранительных органов невиновны потому, что у них не было прямого умысла на совершение преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР (» привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности«).»
Действительно, когда юристы решают вопрос, является ли данное действие преступным, они, в частности, исходят из понятия умысла. Значение подобного подхода и его необходимость легко понять из простого примера: предположим, один человек сорвал с головы другого шапку, убежал и был задержан. Грабеж? Да, если он эту шапку продал, пропил или каким-либо другим способом реализовал. Нет — если он сорвал шапку с головы приятеля, чтобы пошутить, и убежал в расчете отдать ему эту шапку за углом, но не успел; так как его задержали. В первом случае был умысел на грабеж (он доказан фактом продажи), во втором случае — не было.
Но в случае с обвинением Хабарова мы видим попытку применить понятие умысла к действиям следователя, который вел дело Хабарова. Вдумаемся в такую фразу: «хотя привлечение Хабарова к уголовной ответственности является незаконным,» доказательств наличия у следователя прямого умысла на их совершение не имеется«.»
Таким образом, признавая явное и грубое нарушение закона — привлечение к уголовной ответственности невиновного — и пытаясь это беззаконие оправдать, следователи, проводящие проверку по этому делу, вводят в право новое понятие: беззакония умышленного и неумышленного, что являет собой чистую нелепость. Какое кому дело, почему следователь нарушил закон — потому ли, что знал статью, да забыл? Или не знал и поленился заглянуть в УПК? Или считал, что «закон мешает ему работать»? Тогда он не юрист. А может быть, нарушая закон, он был в полуобмороке? — тогда ему надо лечиться, исполнять свои обязанности он не в состоянии. Но в постановлении хотят уйти от самого понятия беззакония, как бы утверждая, что следователь в вину подследственного честно верил, а потому не виноват.
Вопрос права решен вне рамок права — такого не может быть. Беззаконие есть беззаконие, а что думал юрист, когда его совершал, во что верил, во что не верил, это уже никакого значения не имеет.
Вот если были бы основания думать, что следователь почему-либо хотел погубить именно Хабарова и поэтому сознательно подводил его, невиновного, под расстрел, тогда можно было бы говорить об умысле. Но так вопрос не стоит, всем ясно, что этому юристу была глубоко безразлична судьба молодого человека, ставшего пешкой в его игре.
В постановлении пытаются оправдать работников следствия также и тем, что они поверили заключению экспертизы относительно групп крови. Но и тут происходит игра в подмену. Проверяющие знают, конечно, что выводы этой экспертизы вину Хабарова не доказывали и доказать не могли. Значит, работники следствия в принципе не имели права строить обвинение на выводах эксперта, если бы тот и не ошибся.
Но ведь она была, эта ошибка, согласно акту комиссионной экспертизы группа крови Хабарова на самом деле не совпадала с группой крови убийцы — можно ли считать ее простительной? Эксперт В. Кузнецова объяснила свою ошибку рядом причин, нам уже известных, процесс гемолиза, отсутствие сывороток, собственный малый опыт (пять-шесть лет). Но судмедэксперту достаточно иметь стаж работы не больше месяца, чтобы знать: если кровь непригодна для анализа и может дать ложную реакцию, если нет возможности проверить первоначально полученные данные, то у него, эксперта, один-единственный выход — написать, что заключение он дать не может.
Любой человек, сколь-либо знакомый с судебными делами, обязательно заподозрит в случае в экспертизой, проведенной Кузнецовой неладное, недаром же в постановлении настойчиво из раза в раз повторяются заверения следователей, что они не оказывали на эксперта Кузнецову никакого давления (словно об этом нужно специально заявлять!), и уверения самого эксперта, что никто из следователей на нее не давил.
В случае с Кузнецовой просматривается четкая тенденция — во что бы то ни стало оправдать эксперта. При этом в постановлении появляются неустранимые противоречия: с одной стороны, в нем жалостливо упоминается, что Кузнецова малоопытна, — и тут же приводится характеристика с места работы, где говорится, что она «владеет всеми утвержденными методами проведения исследований», что «систематически повышает», несомненно «соответствует» и«неоднократно премирована».
Самое примечательное в этом заключении — утверждение, что «работники правоохранительных органов невиновны потому, что у них не было прямого умысла на совершение преступления, предусмотренного статьей 176 УК РСФСР (» привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности«).»
Действительно, когда юристы решают вопрос, является ли данное действие преступным, они, в частности, исходят из понятия умысла. Значение подобного подхода и его необходимость легко понять из простого примера: предположим, один человек сорвал с головы другого шапку, убежал и был задержан. Грабеж? Да, если он эту шапку продал, пропил или каким-либо другим способом реализовал. Нет — если он сорвал шапку с головы приятеля, чтобы пошутить, и убежал в расчете отдать ему эту шапку за углом, но не успел; так как его задержали. В первом случае был умысел на грабеж (он доказан фактом продажи), во втором случае — не было.
Но в случае с обвинением Хабарова мы видим попытку применить понятие умысла к действиям следователя, который вел дело Хабарова. Вдумаемся в такую фразу: «хотя привлечение Хабарова к уголовной ответственности является незаконным,» доказательств наличия у следователя прямого умысла на их совершение не имеется«.»
Таким образом, признавая явное и грубое нарушение закона — привлечение к уголовной ответственности невиновного — и пытаясь это беззаконие оправдать, следователи, проводящие проверку по этому делу, вводят в право новое понятие: беззакония умышленного и неумышленного, что являет собой чистую нелепость. Какое кому дело, почему следователь нарушил закон — потому ли, что знал статью, да забыл? Или не знал и поленился заглянуть в УПК? Или считал, что «закон мешает ему работать»? Тогда он не юрист. А может быть, нарушая закон, он был в полуобмороке? — тогда ему надо лечиться, исполнять свои обязанности он не в состоянии. Но в постановлении хотят уйти от самого понятия беззакония, как бы утверждая, что следователь в вину подследственного честно верил, а потому не виноват.
Вопрос права решен вне рамок права — такого не может быть. Беззаконие есть беззаконие, а что думал юрист, когда его совершал, во что верил, во что не верил, это уже никакого значения не имеет.
Вот если были бы основания думать, что следователь почему-либо хотел погубить именно Хабарова и поэтому сознательно подводил его, невиновного, под расстрел, тогда можно было бы говорить об умысле. Но так вопрос не стоит, всем ясно, что этому юристу была глубоко безразлична судьба молодого человека, ставшего пешкой в его игре.
В постановлении пытаются оправдать работников следствия также и тем, что они поверили заключению экспертизы относительно групп крови. Но и тут происходит игра в подмену. Проверяющие знают, конечно, что выводы этой экспертизы вину Хабарова не доказывали и доказать не могли. Значит, работники следствия в принципе не имели права строить обвинение на выводах эксперта, если бы тот и не ошибся.
Но ведь она была, эта ошибка, согласно акту комиссионной экспертизы группа крови Хабарова на самом деле не совпадала с группой крови убийцы — можно ли считать ее простительной? Эксперт В. Кузнецова объяснила свою ошибку рядом причин, нам уже известных, процесс гемолиза, отсутствие сывороток, собственный малый опыт (пять-шесть лет). Но судмедэксперту достаточно иметь стаж работы не больше месяца, чтобы знать: если кровь непригодна для анализа и может дать ложную реакцию, если нет возможности проверить первоначально полученные данные, то у него, эксперта, один-единственный выход — написать, что заключение он дать не может.
Почему же В. Кузнецова выбрала иной путь?
Союз экспертизы и следствия, когда эксперты подгоняют свое заключение под версию следователя — явление хорошо известное, и приобретшее новое звучание после рассмотрения в суде дела Чикатило, где появилось немыслимое, противоречащее всем законам здравого смысла «парадоксальное выделительство», которое впоследствии высмеяли сами же эксперты.Любой человек, сколь-либо знакомый с судебными делами, обязательно заподозрит в случае в экспертизой, проведенной Кузнецовой неладное, недаром же в постановлении настойчиво из раза в раз повторяются заверения следователей, что они не оказывали на эксперта Кузнецову никакого давления (словно об этом нужно специально заявлять!), и уверения самого эксперта, что никто из следователей на нее не давил.
В случае с Кузнецовой просматривается четкая тенденция — во что бы то ни стало оправдать эксперта. При этом в постановлении появляются неустранимые противоречия: с одной стороны, в нем жалостливо упоминается, что Кузнецова малоопытна, — и тут же приводится характеристика с места работы, где говорится, что она «владеет всеми утвержденными методами проведения исследований», что «систематически повышает», несомненно «соответствует» и«неоднократно премирована».
Страница 16 из 19
