Артемий Петрович Волынский (родился в 1689 г.) был одним из сподвижников Петра Первого, продемонстрировавшим поразительное для того неспокойного времени политическое долголетие.
Добавить в моё избранное
12 мин, 23 сек 457
Волынский был вполне опытным человеком и моментально понял, что может означать нелепый на первый взгляд арест слуги. В тот же вечер он уничтожил большую часть своего архива и все свои рукописи; именно поэтому до нас дошли лишь те их фрагменты, что копировались без его ведома, либо хранились вне его библиотеки.
Для разбора обвинений, выдвинутых в адрес Волынского (всего слуга сообщил о 14 фактах, которые были сочтены достаточно серьезными для формального обвинения князя), была учреждена специальная комиссия из 7 членов. Дабы избежать обвинения в преследовании по национальному признаку в ее состав вошли только русские, в т. ч. зятья князя — Алексей Черкасский и Александр Нарышкин.
Волынский прибыл на допрос в комиссию 16 апреля 1740 г. Он предпологал без особых хлопот отвести все возведенные на него обвинения и поначалу держался очень уверенно, на вопросы членов комиссии отвечал лаконично и надменно, даже назвал их «негодяями». Но после того, как речь зашла о ночных сборищах «русской партии» в доме князя и его сторонников назвали«заговорщиками» и«конфидентами», допрос резко обострился. Член комиссии А. И. Ушаков, генерал — майор, возглавлявший при Анне Иоанновне Канцелярию тайных розыскных дел, распорядился вызвать палачей.
Волынского вздернули на дыбе и сбросили с нее; у него оказались выбиты из плечевых суставов руки. После их вправления доктором князя подвергли порке кнутом. После 18 — го удара Волынский стал просить о прекращении пытки. Он ползал в ногах тех самых членов комиссии, которых часом ранее назвал «негодяями», молил о снисхождении и изъявлял желание покаиться в «былых винах». Обвиняемый был деморализован и морально сломлен.
В тот же самый день последовали аресты многих других «конфидентов»(это слово в те времена было аналогом современного«подпольщик»). Любопытно, что двое из членов «новой русской партии», близкие друзья Волынского — Новосильцев и Черкасский — после первого же допроса (без применения пытки) были отпущены и в дальнейшем вошли в состав следственной комиссии. Их присутствие на ее заседаниях д. б. продемонстрировать абсолютную объективность разбирательства дела.
Особенно важным оказался допрос архитектора Петра Еропкина. Сначала тот запирался и по приказу Ушакова полковника подняли и сбросили с дыбы, с первого же раза выбив из суставов руки. После их вправления, Еропкина подвесили на «виске»(это щадящий вариант дыбы, при котором пытаемый подвешивался за руки к потолку, а к ногам привязывался массивный груз, скажем, бревно или скамья; человека не сбрасывали с высоты и не подтягивали назад, он просто вытягивался под действием силы тяжести). На«виске» Еропкин получил 15 ударов кнутом, после чего попросил пытку прекратить и согласился дать показания на князя Волынского.
Еропкин заявил, что по заданию своего патрона (т. е. Волынского) составлял генеалогическое древо последнего, выводя его родство с Рюриковичами; занимался переводами Макиавелли и Юста Липсия, преимущественно тех фрагментов, в которых эти писатели обличали недостатки абсолютизма и фаворитизма. Рассказ Еропкина о генеалогических изысканиях был расценен как очень важный, поскольку позволял обвинить опального князя в притязаниях на Императорскую корону.
Компромат на князя стал расти как снежный ком, придавая расследованию все более выраженный характер преследования по политическим мотивам. Камердинер Волынского показал на допросе, как однажды услышал от хозяина такую фразу: «Польские шляхтичи вольны, им сам король ничего не смеет сделать, а у нас всего бойся!». Сын Артемия Петровича рассказал о любопытном эпизоде, свидетелем которому он стал: Хрущов однажды похвалил «Генеральное рассуждение…», назвав это сочинение более мудрым, чем книги Телемаха, и Волынский, чрезвычайно довольный лестью, сказал ему (т. е. сыну): «Счастлив ты, что у тебя такой отец!».
Когда на следующем допросе Волынскому зачитали упомянутые выше выдержки из протоколов, он, очевидно, пережил потрясение: обвинения в политических преступлениях грозили отнюдь не ссылкой — теперь речь шла о самой жизни. Князь начал каяться, принимая на себя многочисленные грехи, но особо при этом подчеркивая, что грехи эти сугубо уголовного и административного характера, но никак не политического. Так, Волынский сознался в приписках по конюшенному ведомству (завышение смет и счетов), в убийстве по неосторожности (стрелял во время праздника из пушки, установленной на носу своей яхты, по людям, находившимся на берегу), жестокости к своим крепостным (засекал до смерти без особой к тому причине).
Несмотря на яростное сопротивление обвиняемого попыткам придать его делу политический характер, таковой сфабриковать удалось без особого труда. Слишком уж много князь Волынской оставил на самого себя компромата! В частности, члены комиссии приняли к рассмотрению жалобу В. Тредиаковского, в которой известный филолог, создатель русского литературного языка, описал преследования, которым подвергся со стороны князя.
Для разбора обвинений, выдвинутых в адрес Волынского (всего слуга сообщил о 14 фактах, которые были сочтены достаточно серьезными для формального обвинения князя), была учреждена специальная комиссия из 7 членов. Дабы избежать обвинения в преследовании по национальному признаку в ее состав вошли только русские, в т. ч. зятья князя — Алексей Черкасский и Александр Нарышкин.
Волынский прибыл на допрос в комиссию 16 апреля 1740 г. Он предпологал без особых хлопот отвести все возведенные на него обвинения и поначалу держался очень уверенно, на вопросы членов комиссии отвечал лаконично и надменно, даже назвал их «негодяями». Но после того, как речь зашла о ночных сборищах «русской партии» в доме князя и его сторонников назвали«заговорщиками» и«конфидентами», допрос резко обострился. Член комиссии А. И. Ушаков, генерал — майор, возглавлявший при Анне Иоанновне Канцелярию тайных розыскных дел, распорядился вызвать палачей.
Волынского вздернули на дыбе и сбросили с нее; у него оказались выбиты из плечевых суставов руки. После их вправления доктором князя подвергли порке кнутом. После 18 — го удара Волынский стал просить о прекращении пытки. Он ползал в ногах тех самых членов комиссии, которых часом ранее назвал «негодяями», молил о снисхождении и изъявлял желание покаиться в «былых винах». Обвиняемый был деморализован и морально сломлен.
В тот же самый день последовали аресты многих других «конфидентов»(это слово в те времена было аналогом современного«подпольщик»). Любопытно, что двое из членов «новой русской партии», близкие друзья Волынского — Новосильцев и Черкасский — после первого же допроса (без применения пытки) были отпущены и в дальнейшем вошли в состав следственной комиссии. Их присутствие на ее заседаниях д. б. продемонстрировать абсолютную объективность разбирательства дела.
Особенно важным оказался допрос архитектора Петра Еропкина. Сначала тот запирался и по приказу Ушакова полковника подняли и сбросили с дыбы, с первого же раза выбив из суставов руки. После их вправления, Еропкина подвесили на «виске»(это щадящий вариант дыбы, при котором пытаемый подвешивался за руки к потолку, а к ногам привязывался массивный груз, скажем, бревно или скамья; человека не сбрасывали с высоты и не подтягивали назад, он просто вытягивался под действием силы тяжести). На«виске» Еропкин получил 15 ударов кнутом, после чего попросил пытку прекратить и согласился дать показания на князя Волынского.
Еропкин заявил, что по заданию своего патрона (т. е. Волынского) составлял генеалогическое древо последнего, выводя его родство с Рюриковичами; занимался переводами Макиавелли и Юста Липсия, преимущественно тех фрагментов, в которых эти писатели обличали недостатки абсолютизма и фаворитизма. Рассказ Еропкина о генеалогических изысканиях был расценен как очень важный, поскольку позволял обвинить опального князя в притязаниях на Императорскую корону.
Компромат на князя стал расти как снежный ком, придавая расследованию все более выраженный характер преследования по политическим мотивам. Камердинер Волынского показал на допросе, как однажды услышал от хозяина такую фразу: «Польские шляхтичи вольны, им сам король ничего не смеет сделать, а у нас всего бойся!». Сын Артемия Петровича рассказал о любопытном эпизоде, свидетелем которому он стал: Хрущов однажды похвалил «Генеральное рассуждение…», назвав это сочинение более мудрым, чем книги Телемаха, и Волынский, чрезвычайно довольный лестью, сказал ему (т. е. сыну): «Счастлив ты, что у тебя такой отец!».
Когда на следующем допросе Волынскому зачитали упомянутые выше выдержки из протоколов, он, очевидно, пережил потрясение: обвинения в политических преступлениях грозили отнюдь не ссылкой — теперь речь шла о самой жизни. Князь начал каяться, принимая на себя многочисленные грехи, но особо при этом подчеркивая, что грехи эти сугубо уголовного и административного характера, но никак не политического. Так, Волынский сознался в приписках по конюшенному ведомству (завышение смет и счетов), в убийстве по неосторожности (стрелял во время праздника из пушки, установленной на носу своей яхты, по людям, находившимся на берегу), жестокости к своим крепостным (засекал до смерти без особой к тому причине).
Несмотря на яростное сопротивление обвиняемого попыткам придать его делу политический характер, таковой сфабриковать удалось без особого труда. Слишком уж много князь Волынской оставил на самого себя компромата! В частности, члены комиссии приняли к рассмотрению жалобу В. Тредиаковского, в которой известный филолог, создатель русского литературного языка, описал преследования, которым подвергся со стороны князя.
Страница 2 из 4
