Около деяти часов вечера 25 мая 1913 г. в небольшом немецком городке Мюлльхейме неизвестный мужчина зашел в гостиницу,принадлежавшую Питеру Клейну и распологавшуюся по адресу Вольфштрассе, 11.
Добавить в моё избранное
39 мин, 24 сек 4395
Как показал ход судебного процесса, решение это было абсолютно правильным.
Защищал Кюртена доктор права Венер, один из авторитетнейших дюссельдорфских адвокатов. Суд проводился с участием жюри присяжных, председательствовал на процессе судья Розе. Суд начался 13 апреля 1931 г. с сенсационного заявления Кюртена о собственной невиновности; обвиняемый утверждал, что все сделанные им на предварительном следствии признания являются самооговором и продиктованы желанием помочь супруге получить денежную бенефицию за поимку «дюссельдорфского Душителя».
Эта выходка лишь на первый взгляд могла показаться неожиданной. Все общавшиеся с ним специалисты — как врачи, так и работники правоохранительных органов — не сомневались в том, что такой циничный и прагматичный эгоист, каким показал себя Кюртен, не позволит без борьбы отправить себя на гильотину. От него ждали чего — то подобного: симуляции буйного помешательства, попытки самоубийства и т. п. фокусов. В последние недели перед открытием процесса специально приставленный к Кюртену наряд тюремного конвоя круглые сутки не сводил с заключенного глаз. Так что категорические заявления обвиняемого, сделанные с таким многозначительным видом при открытии процесса, особенно большого впечатления на обвинение не произвели.
Зато очень сильное впечатление обвиняемый произвел на присутствовавших в зале журналистов и обывателей. Он сумел показать себя с лучшей стороны; очень спокойный, подтянутый, гладко побритый, в дорогом шевиотовом костюме Кюртен походил на главу солидной компании или банка. Впечатление солидности и надежности еще более усиливала манера обвиняемого говорить подчеркнуто сдержанно, сугубо официально, негромким равнодушным голосом. Все журналисты, писавшие о ходе судебного процесса, в той или иной мере подчеркивали то неожиданное впечатление внутренного достоинства, которое производил Питер Кюртен.
Немалое впечатление на современников произвела и обстановка в зале заседаний. Обвиняемый был помещен в специально построенную для него клетку — это казалось очень необычным для того времени. В зале заседаний была выставлена специально изготовленная для этого случая витрина, в которой демонстрировались орудия убийства Питера Кюртена. Там были разнообразные ножи, молоток, куски веревок, лопата, камни, фрагменты кирпичей; часть представленных улик была подобрана полицией при осмотре мест преступлений и имела сохранившиеся следы крови жерт, часть — найдена в комнате обвиняемого. Специальная экспертиза проверила ножи, обнаруженные среди вещей Кюртена, на предмет соответствия тем ножам, которые использовались как орудия преступлений. В тех случаях, когда профиль режущей части проверяемого ножа совпадал с тем, какой имел нож убийцы, его изымали и приобщали к делу. По большому счету, это все были косвенные улики, мало в чем уличавшие именно Кюртена, но их обилие и зловещий вид сами по себе были весьма красноречивы. Кюртен не без любопытства в первые дни процесса посматривал на этот стенд и когда у него спросили, что он думает обо всем, выставленном там, он не без ехидства ответил: «Музей Кюртена!»
Поскольку обвиняемый отказался от своих признательных показаний, данных на предварительном следствии, обвинению пришлось последовательно доказывать каждый из преступных эпизодов. Опровергая alibi обвиняемого, проводя его опознания свидетелями и потерпевшими, а тех случаях, когда их не было — вскрывая идентичность манеры совершения нападений, обвинение на протяжении двух месяцев кропотливо ломало вязкую защиту Кюртена.
По мере того, как расыпалась защита Кюртена, тот делался все более злобным и циничным. От выдержанности и достоинства, которые блестяще демонстрировались обвиняемым в начале слушаний, к середине процесса не осталась и следа. Он стал открыто говорить о той ненависти к людям, что снедала его и не давала успокоения, о собственных грезах гипотетического массового убийства, совершить которое он мечтал бы. Достойной местью миру он полагал массовое отравление людей, либо взрыв бомбы в плотно населенном районе города. Любопытно, что другой извсетный маньяк — убийца — американец Карл Панцрам, современник Кюртена — признавался в камере смертников, что грезил о том же самом.
Эти откровения обвинемого произвели очень тяжелое впечатление на всех, слышавших их. Один из журналистов в своем репортаже из зала суда так написал об этом: «Суд был загипнотизирован драматической откровенностью описания размышлений о том, как бы причинить несчатья, способные затронуть тысячи людей».
Когда с очевидностью стало ясно, что ни Кюртен, ни его защита ничего не в силах противопоставить неумолимой логике прокурорских разоблачений, адвокат Венер вернулся к отвергнутому психиатрической экспертизой тезису о невменямости обвиняемого. «Кюртен — загадка для меня», — многозначительно провозгласил адвокат, — И я не могу разгадать его! Если Хаарман убивал только детей, Ландрю и Гроссман — только женищин, то Питер убивал и мужчин, и детей, и женщин«.
Защищал Кюртена доктор права Венер, один из авторитетнейших дюссельдорфских адвокатов. Суд проводился с участием жюри присяжных, председательствовал на процессе судья Розе. Суд начался 13 апреля 1931 г. с сенсационного заявления Кюртена о собственной невиновности; обвиняемый утверждал, что все сделанные им на предварительном следствии признания являются самооговором и продиктованы желанием помочь супруге получить денежную бенефицию за поимку «дюссельдорфского Душителя».
Эта выходка лишь на первый взгляд могла показаться неожиданной. Все общавшиеся с ним специалисты — как врачи, так и работники правоохранительных органов — не сомневались в том, что такой циничный и прагматичный эгоист, каким показал себя Кюртен, не позволит без борьбы отправить себя на гильотину. От него ждали чего — то подобного: симуляции буйного помешательства, попытки самоубийства и т. п. фокусов. В последние недели перед открытием процесса специально приставленный к Кюртену наряд тюремного конвоя круглые сутки не сводил с заключенного глаз. Так что категорические заявления обвиняемого, сделанные с таким многозначительным видом при открытии процесса, особенно большого впечатления на обвинение не произвели.
Зато очень сильное впечатление обвиняемый произвел на присутствовавших в зале журналистов и обывателей. Он сумел показать себя с лучшей стороны; очень спокойный, подтянутый, гладко побритый, в дорогом шевиотовом костюме Кюртен походил на главу солидной компании или банка. Впечатление солидности и надежности еще более усиливала манера обвиняемого говорить подчеркнуто сдержанно, сугубо официально, негромким равнодушным голосом. Все журналисты, писавшие о ходе судебного процесса, в той или иной мере подчеркивали то неожиданное впечатление внутренного достоинства, которое производил Питер Кюртен.
Немалое впечатление на современников произвела и обстановка в зале заседаний. Обвиняемый был помещен в специально построенную для него клетку — это казалось очень необычным для того времени. В зале заседаний была выставлена специально изготовленная для этого случая витрина, в которой демонстрировались орудия убийства Питера Кюртена. Там были разнообразные ножи, молоток, куски веревок, лопата, камни, фрагменты кирпичей; часть представленных улик была подобрана полицией при осмотре мест преступлений и имела сохранившиеся следы крови жерт, часть — найдена в комнате обвиняемого. Специальная экспертиза проверила ножи, обнаруженные среди вещей Кюртена, на предмет соответствия тем ножам, которые использовались как орудия преступлений. В тех случаях, когда профиль режущей части проверяемого ножа совпадал с тем, какой имел нож убийцы, его изымали и приобщали к делу. По большому счету, это все были косвенные улики, мало в чем уличавшие именно Кюртена, но их обилие и зловещий вид сами по себе были весьма красноречивы. Кюртен не без любопытства в первые дни процесса посматривал на этот стенд и когда у него спросили, что он думает обо всем, выставленном там, он не без ехидства ответил: «Музей Кюртена!»
Поскольку обвиняемый отказался от своих признательных показаний, данных на предварительном следствии, обвинению пришлось последовательно доказывать каждый из преступных эпизодов. Опровергая alibi обвиняемого, проводя его опознания свидетелями и потерпевшими, а тех случаях, когда их не было — вскрывая идентичность манеры совершения нападений, обвинение на протяжении двух месяцев кропотливо ломало вязкую защиту Кюртена.
По мере того, как расыпалась защита Кюртена, тот делался все более злобным и циничным. От выдержанности и достоинства, которые блестяще демонстрировались обвиняемым в начале слушаний, к середине процесса не осталась и следа. Он стал открыто говорить о той ненависти к людям, что снедала его и не давала успокоения, о собственных грезах гипотетического массового убийства, совершить которое он мечтал бы. Достойной местью миру он полагал массовое отравление людей, либо взрыв бомбы в плотно населенном районе города. Любопытно, что другой извсетный маньяк — убийца — американец Карл Панцрам, современник Кюртена — признавался в камере смертников, что грезил о том же самом.
Эти откровения обвинемого произвели очень тяжелое впечатление на всех, слышавших их. Один из журналистов в своем репортаже из зала суда так написал об этом: «Суд был загипнотизирован драматической откровенностью описания размышлений о том, как бы причинить несчатья, способные затронуть тысячи людей».
Когда с очевидностью стало ясно, что ни Кюртен, ни его защита ничего не в силах противопоставить неумолимой логике прокурорских разоблачений, адвокат Венер вернулся к отвергнутому психиатрической экспертизой тезису о невменямости обвиняемого. «Кюртен — загадка для меня», — многозначительно провозгласил адвокат, — И я не могу разгадать его! Если Хаарман убивал только детей, Ландрю и Гроссман — только женищин, то Питер убивал и мужчин, и детей, и женщин«.
Страница 10 из 12
