Около деяти часов вечера 25 мая 1913 г. в небольшом немецком городке Мюлльхейме неизвестный мужчина зашел в гостиницу,принадлежавшую Питеру Клейну и распологавшуюся по адресу Вольфштрассе, 11.
Добавить в моё избранное
39 мин, 24 сек 4396
Можно поверить словам адвоката, поскольку образ отвратительного нетипичного убийцы озадачивал не только его. В ходе процесса полемики о психическом здоровье и нравственном облике Кюртена возникали неоднократно. Присяжные заседатели имели возможность через записки судье, задавать вопросы участникам процесса, и некотороые из таких вопросов, заданные обвиняемому, выказали их растерянность в оценке его личности. Так, один из присяжных спросил Кюртена, для чего тот занимался онанизмом, а просто не насиловал свои жертвы (задавшего этот вопрос понять можно: с точки зрения здравомыслящего человека такого рода деяние является более оправданным и понятным). Кюртен спокойно ответил:» Я получал удовольствие от своих видений и фантазий в той же мере, что остальные люди — от реальных женщин«.»
В другой раз, не выдержал рассказа Кюртена, произнесенного тихим равнодушным голосом, об обстоятельствах убийства Гертруды Алберманн сам судья. Он воскликнул в сердцах: «Да есть ли у вас совесть?» Обвиняемый в своей подчеркнуто — вежливой манере немедленно отозвался:«Не имею. И никогда не имел Наказания, которые я перенес разрушили все мои человеческие чувства. Это объясняет, почему я не имел никакой жалости к моим жертвам». После такого вступления Кюртен разразился весьма пространным монологом, в котором постарался доказать, что бессмысленно требовать от человека, всю жизнь страдавшего по вине общества, соблюдения нравственных законов этого самого общества.
Вместе с тем, интонационно рассуждения Кюртена заметно отличались от того, что он рассказывал о своих преступлениях на предварительном следствии. Преступник прекрасно понимал, что его судьба всецело зависит от вердикта присяжных, потому он отнюдь не стремился выпячивать перед ними свои отвратительные пороки. Чем ближе к концу процесса подходило время, тем более пространными делались рассуждения преступника о неблагополучии среды, в которой он рос, отягощенной наследственности, несовершенстве педагогики и немецкой системы правосудия и т. п. вещах. Кюртен явно пытался вызвать сочувствие присяжных, разжалобить их своими рассказами о горестях прожитых лет.
Игра эта была вполне очевидна и обвинитель в своем заключительном слове попросил присяжных судить не слова, а дела человека, который «осуществлял убийства с эффективностью, никогда прежде не отмеченной немецкой криминалистикой». Он напомнил жюри, что они судят убийцу жестокого, хладнокровного, высокоорганизованного.
Пожалуй, следует целиком привести последнее слово Кюртена. В этом любопытном историческом свидетельстве он, по сути, разъяснил тот психологический механизм, на котором строил свою защиту. По крайней мере, в ходе второй половины слушаний, когда вина его сделалась уже очевидна всем. Итак, обращаясь к присяжным заседателям, Питер Кюртен сказал следующее: «Поскольку я вижу насколько ужасны преступления, совершенные мною, я не хочу пытаться оправдываться. Я готов перенести ответственность за совершенные преступления и надеюсь, что таким образом я смогу искупить бОльшую часть того, что совершил. Когда вы рассмотрите мою правдивость (имеется в виду — в совещательной комнате. Прим. автора) и признаете, что моя доброжелательность искупает все мои преступления, я смогу думать, что ужасное желание мести и ненависти ко мне не будет более существовать. И я хочу просить, чтобы вы простили мне».
В этой краткой речи Кюртен необыкновенно полно выразил себя. В самом деле, сначала он заявил, что не собирается оправдываться, но тут же попытался оправдаться; в качестве искупления совершенных им многочисленных убийств счел достаточными собственных «правдивости» и«доброжелательности», причем тут же упомянул о мести и ненависти… направленных против него. Следует внимательно вчитаться в эти казуистические перлы, чтобы должным образом постичь тот специфический «кюртеновский» цинизм, что слышится в каждом пассаже. Ни слова о страданиях жертв изуверских нападений — как выживших, так и погибших — ни слова о душевных муках их близких; ни полслова раскаяния или сожаления. Ничего этого нет и в помине. Есть лишь меланхоличная констатация:«я вижу насколько ужасны преступления, совершенные мною»… Как будто раньше он этого видеть не мог!
Присяжные совещались всего полтора часа — неслыханно мало для столь необычного и сложного процесса. Их вердиктом Кюртен признавался виновным по всем пунктам предъявленного обвинения. Председатель суда Розе тут же продублировал это постановление, приговорив Кюртена к 9 — кратному гильотинированию.
Агония растянулась на год. Формально постановления суда присяжных не подлежали кассированию но самый «феноменальный» убийца Германии из кожи лез, стремясь доказать, что он не может быть казнен как обычный уголовник. При поддержке лучших адвокатов Дюссельдорфа он успел настрочить несколько прошений в высшие инстанции республики. Кюртен настаивал на новом слушании дела, на назначении повторного«углубленного» психиатрического освидетельствования, просил дать ему время, дабы он успел обогатить науку подробной автобиографической книгой…
В другой раз, не выдержал рассказа Кюртена, произнесенного тихим равнодушным голосом, об обстоятельствах убийства Гертруды Алберманн сам судья. Он воскликнул в сердцах: «Да есть ли у вас совесть?» Обвиняемый в своей подчеркнуто — вежливой манере немедленно отозвался:«Не имею. И никогда не имел Наказания, которые я перенес разрушили все мои человеческие чувства. Это объясняет, почему я не имел никакой жалости к моим жертвам». После такого вступления Кюртен разразился весьма пространным монологом, в котором постарался доказать, что бессмысленно требовать от человека, всю жизнь страдавшего по вине общества, соблюдения нравственных законов этого самого общества.
Вместе с тем, интонационно рассуждения Кюртена заметно отличались от того, что он рассказывал о своих преступлениях на предварительном следствии. Преступник прекрасно понимал, что его судьба всецело зависит от вердикта присяжных, потому он отнюдь не стремился выпячивать перед ними свои отвратительные пороки. Чем ближе к концу процесса подходило время, тем более пространными делались рассуждения преступника о неблагополучии среды, в которой он рос, отягощенной наследственности, несовершенстве педагогики и немецкой системы правосудия и т. п. вещах. Кюртен явно пытался вызвать сочувствие присяжных, разжалобить их своими рассказами о горестях прожитых лет.
Игра эта была вполне очевидна и обвинитель в своем заключительном слове попросил присяжных судить не слова, а дела человека, который «осуществлял убийства с эффективностью, никогда прежде не отмеченной немецкой криминалистикой». Он напомнил жюри, что они судят убийцу жестокого, хладнокровного, высокоорганизованного.
Пожалуй, следует целиком привести последнее слово Кюртена. В этом любопытном историческом свидетельстве он, по сути, разъяснил тот психологический механизм, на котором строил свою защиту. По крайней мере, в ходе второй половины слушаний, когда вина его сделалась уже очевидна всем. Итак, обращаясь к присяжным заседателям, Питер Кюртен сказал следующее: «Поскольку я вижу насколько ужасны преступления, совершенные мною, я не хочу пытаться оправдываться. Я готов перенести ответственность за совершенные преступления и надеюсь, что таким образом я смогу искупить бОльшую часть того, что совершил. Когда вы рассмотрите мою правдивость (имеется в виду — в совещательной комнате. Прим. автора) и признаете, что моя доброжелательность искупает все мои преступления, я смогу думать, что ужасное желание мести и ненависти ко мне не будет более существовать. И я хочу просить, чтобы вы простили мне».
В этой краткой речи Кюртен необыкновенно полно выразил себя. В самом деле, сначала он заявил, что не собирается оправдываться, но тут же попытался оправдаться; в качестве искупления совершенных им многочисленных убийств счел достаточными собственных «правдивости» и«доброжелательности», причем тут же упомянул о мести и ненависти… направленных против него. Следует внимательно вчитаться в эти казуистические перлы, чтобы должным образом постичь тот специфический «кюртеновский» цинизм, что слышится в каждом пассаже. Ни слова о страданиях жертв изуверских нападений — как выживших, так и погибших — ни слова о душевных муках их близких; ни полслова раскаяния или сожаления. Ничего этого нет и в помине. Есть лишь меланхоличная констатация:«я вижу насколько ужасны преступления, совершенные мною»… Как будто раньше он этого видеть не мог!
Присяжные совещались всего полтора часа — неслыханно мало для столь необычного и сложного процесса. Их вердиктом Кюртен признавался виновным по всем пунктам предъявленного обвинения. Председатель суда Розе тут же продублировал это постановление, приговорив Кюртена к 9 — кратному гильотинированию.
Агония растянулась на год. Формально постановления суда присяжных не подлежали кассированию но самый «феноменальный» убийца Германии из кожи лез, стремясь доказать, что он не может быть казнен как обычный уголовник. При поддержке лучших адвокатов Дюссельдорфа он успел настрочить несколько прошений в высшие инстанции республики. Кюртен настаивал на новом слушании дела, на назначении повторного«углубленного» психиатрического освидетельствования, просил дать ему время, дабы он успел обогатить науку подробной автобиографической книгой…
Страница 11 из 12
