Утром 14 января 1866 г. в помещениях московской ссудной кассы, принадлежавшей г. Попову, были обнаружены тела хозяина и его кухарки Марии Нордман. Погибшие имели множественные ножевые поранения, не оставлявшие никаких сомнений в причине смерти; комнаты были залиты кровью жертв. Касса и жилые комнаты подверглись методичному обыску: шкафы были раскрыты, ящики тумбочек — вытащены, их содержимое — высыпано на пол.
Добавить в моё избранное
25 мин, 52 сек 6725
е. старался пользоваться всеми теми благами, которые предоставляла жизнь в крупном городе.
Ценные бумаги и наличные деньги отставного капитана пропали, но вещи, заложенные в его кассе, были убийцей нетронуты. Это характеризовало преступника как человека несомненно умного и расчетливого, который хорошо понимал, что попытка реализации чужих вещей многократно увеличит вероятность его разоблачения.
Следует напомнить, что это преступление произошло в то время, когда не существовало дактилоскопии; когда даже не было понятия о группах человеческой крови и тем более методов идентификации людей по их крови; когда понятие о паспортном режиме и полицейском учете населения только формировались и паспорт содержал словесный портрет своего хозяина самого общего содержания. Главным оружием сыщика того времени были его опыт и смекалка.
Московская полиция объявила через газеты об обратном выкупе клиентами Попова своих вещей. Сделано это было не только в интересах наследников и из соображений справедливости, а еще и потому, что здравый смысл подсказывал полицейским — убийцы среди пришедших за своими вещами не будет. В самом деле, убийца, если только он и в самом деле являлся клиентом Попова, должен был забрать свой залог прямо с места преступления. Заявлением о возможности обратного выкупа полицейские рассчитывали резко сократить объем и время проверки клиентов кассы Попова.
В течение самого короткого времени все обнаруженные в кассе вещи вернулись к явившимся за ними хозяевам, чьи паспорта и адреса проживания были негласно проверены.
Из клиентов ссудной кассы остались неустановлены два лица — некто, зарегистрировавшийся под странной фамилией Старый — Леонтьев, и некий Григорьев. Первый из них сдавал вещи в залог и к 12 января 1866 г. выкупил их, закончив т. о. деловые отношения с погибшим закладчиком. Проверка через паспортную стол показала, что человека с двойной фамилией Старый — Леонтьев среди жителей города не было и нет. Можно было предположить, что этот человек либо проживает в другом месте и появляется в Москве наездами, либо каким — то образом уклоняется от регистрации.
Надо пояснить, что паспортная служба работала при самодержавии несколько иначе, чем современная нам. Человек, сменивший место жительства (переехавший из района в район, поселившийся в гостинице и пр.), сдавал свой паспорт дворнику. Тот в течении суток д. б. снести его в околоток, где паспортные данные переписывались, а сам паспорт — возвращался. Из низовых полицейских подразделений данные шли наверх — в городской стол, который, собственно, и занимался регистрацией и учетом жителей.
Вторым клиентом, никак не заявившем о себе, был человек по фамилии Григорьев. Из бумаг Попова полицейские знали, что этот человек заложил за 750 рублей кольцо, осыпанное бриллиантами, облигацию государственного внутреннего выигрышного займа N098289 и золотые серьги. И если последние были выкуплены, то кольцо и облигация — нет. Однако, они не были обнаружены полицией при исследовании места преступления.
Т. о. с высокой долей вероятности м. б. предположить, что убийцей Попова мог быть не явившийся в полицию Григорьев.
По записям адресов, которые вел Попов, полиция проверила адрес, названный закладчику Григорьевым: на Покровке, в приходе Воскресения в Барашах, в доме Лукина. По указанному адресу Григорьев не проживал. Более того, Григорьевых указанного года рождения и сословной принадлежности в Москве не было вообще.
Среди множества бумаг, найденных на месте преступления, пристав Врубель обратил внимание на две карандашные записки, подписанные все той же фамилией «Григорьев». Они указывали на деловые и одновременно доверительные отношения писавшего их с Поповым; в частности, в одной из записок Григорьев рассказывал о своей поездке в Тулу.
Полицейские занялись сплошной проверкой бумаг погибшего. Поскольку круг общения Попова был довольно узок, внимание сыщиков привлек ювелир Феллер, которому Попов написал письмо, да так и не успел отправить. Ювелир был хорошо известен в Москве, он содержал ювелирный магазин и иногда выступал как оценщик драгоценностей при залоговых операциях; репутацию имел самую хорошую.
Когда с Феллером заговорили о закладчике Попове, он тут же вспомнил, как в середине декабря 1865 г. к нему обратился молодой человек, просивший произвести «удобную»(т. е. подороже) оценку перстня в присутствии ростовщика, в залог которому этот перстень должен был пойти. Перстень был хорош и Феллер не покривил душой, когда 17 декабря 1865 г. в присутствии Попова определил его закладную цену в 750 рублей. Ювелир не смог сразу назвать фамилию молодого человека, приведшего к нему в магазин закладчика, но на третий день все — таки вспомнил ее: Всеволожский. А один из приказчиков Феллера — Шохин — даже вызвался опознать его. Подозрения в отношении предприимчивого молодого человека, называвшим себя то Григорьевым, то Всеволожским, крепли.
Ценные бумаги и наличные деньги отставного капитана пропали, но вещи, заложенные в его кассе, были убийцей нетронуты. Это характеризовало преступника как человека несомненно умного и расчетливого, который хорошо понимал, что попытка реализации чужих вещей многократно увеличит вероятность его разоблачения.
Следует напомнить, что это преступление произошло в то время, когда не существовало дактилоскопии; когда даже не было понятия о группах человеческой крови и тем более методов идентификации людей по их крови; когда понятие о паспортном режиме и полицейском учете населения только формировались и паспорт содержал словесный портрет своего хозяина самого общего содержания. Главным оружием сыщика того времени были его опыт и смекалка.
Московская полиция объявила через газеты об обратном выкупе клиентами Попова своих вещей. Сделано это было не только в интересах наследников и из соображений справедливости, а еще и потому, что здравый смысл подсказывал полицейским — убийцы среди пришедших за своими вещами не будет. В самом деле, убийца, если только он и в самом деле являлся клиентом Попова, должен был забрать свой залог прямо с места преступления. Заявлением о возможности обратного выкупа полицейские рассчитывали резко сократить объем и время проверки клиентов кассы Попова.
В течение самого короткого времени все обнаруженные в кассе вещи вернулись к явившимся за ними хозяевам, чьи паспорта и адреса проживания были негласно проверены.
Из клиентов ссудной кассы остались неустановлены два лица — некто, зарегистрировавшийся под странной фамилией Старый — Леонтьев, и некий Григорьев. Первый из них сдавал вещи в залог и к 12 января 1866 г. выкупил их, закончив т. о. деловые отношения с погибшим закладчиком. Проверка через паспортную стол показала, что человека с двойной фамилией Старый — Леонтьев среди жителей города не было и нет. Можно было предположить, что этот человек либо проживает в другом месте и появляется в Москве наездами, либо каким — то образом уклоняется от регистрации.
Надо пояснить, что паспортная служба работала при самодержавии несколько иначе, чем современная нам. Человек, сменивший место жительства (переехавший из района в район, поселившийся в гостинице и пр.), сдавал свой паспорт дворнику. Тот в течении суток д. б. снести его в околоток, где паспортные данные переписывались, а сам паспорт — возвращался. Из низовых полицейских подразделений данные шли наверх — в городской стол, который, собственно, и занимался регистрацией и учетом жителей.
Вторым клиентом, никак не заявившем о себе, был человек по фамилии Григорьев. Из бумаг Попова полицейские знали, что этот человек заложил за 750 рублей кольцо, осыпанное бриллиантами, облигацию государственного внутреннего выигрышного займа N098289 и золотые серьги. И если последние были выкуплены, то кольцо и облигация — нет. Однако, они не были обнаружены полицией при исследовании места преступления.
Т. о. с высокой долей вероятности м. б. предположить, что убийцей Попова мог быть не явившийся в полицию Григорьев.
По записям адресов, которые вел Попов, полиция проверила адрес, названный закладчику Григорьевым: на Покровке, в приходе Воскресения в Барашах, в доме Лукина. По указанному адресу Григорьев не проживал. Более того, Григорьевых указанного года рождения и сословной принадлежности в Москве не было вообще.
Среди множества бумаг, найденных на месте преступления, пристав Врубель обратил внимание на две карандашные записки, подписанные все той же фамилией «Григорьев». Они указывали на деловые и одновременно доверительные отношения писавшего их с Поповым; в частности, в одной из записок Григорьев рассказывал о своей поездке в Тулу.
Полицейские занялись сплошной проверкой бумаг погибшего. Поскольку круг общения Попова был довольно узок, внимание сыщиков привлек ювелир Феллер, которому Попов написал письмо, да так и не успел отправить. Ювелир был хорошо известен в Москве, он содержал ювелирный магазин и иногда выступал как оценщик драгоценностей при залоговых операциях; репутацию имел самую хорошую.
Когда с Феллером заговорили о закладчике Попове, он тут же вспомнил, как в середине декабря 1865 г. к нему обратился молодой человек, просивший произвести «удобную»(т. е. подороже) оценку перстня в присутствии ростовщика, в залог которому этот перстень должен был пойти. Перстень был хорош и Феллер не покривил душой, когда 17 декабря 1865 г. в присутствии Попова определил его закладную цену в 750 рублей. Ювелир не смог сразу назвать фамилию молодого человека, приведшего к нему в магазин закладчика, но на третий день все — таки вспомнил ее: Всеволожский. А один из приказчиков Феллера — Шохин — даже вызвался опознать его. Подозрения в отношении предприимчивого молодого человека, называвшим себя то Григорьевым, то Всеволожским, крепли.
Страница 2 из 8
