Утром 14 января 1866 г. в помещениях московской ссудной кассы, принадлежавшей г. Попову, были обнаружены тела хозяина и его кухарки Марии Нордман. Погибшие имели множественные ножевые поранения, не оставлявшие никаких сомнений в причине смерти; комнаты были залиты кровью жертв. Касса и жилые комнаты подверглись методичному обыску: шкафы были раскрыты, ящики тумбочек — вытащены, их содержимое — высыпано на пол.
Добавить в моё избранное
25 мин, 52 сек 6731
Желая свести к нулю красноречивые разоблачения следственного эксперимента от 15 апреля 1866 г., Данилов заявил, что в кассу в вечер убийства не заходил вовсе. Нападение, по его словам, началось прямо на лестнице. Эпизод с тремя анонимными письмами, полученными, якобы, от убийц Попова, обвиняемый опустил вовсе. Когда обвинитель М. Ф. Громницкий напомнил А. М. Данилову о письмах, тот прямо заявил, что никаких писем не получал.
Своим «чёрным ангелом» обвинямый всячески выставлял ювелира Феллера. Данилов заявил о своем твердом убеждении, что ювелир вообще не закладывал облигацию N09828 Попову, а использовал историю с её залогом единственно для того, чтобы заманить на расправу его — Данилова. С маниакальной твердостью, достойной — право же! — лучшего применения, обвиняемый раз за разом твердил, что Феллер знал его настоящую фамилию и место проживания, и не сообщал об этом полиции дабы затянуть розыски.
В целом, рассказ Данилова не сильно выиграл в сравнении с прежней редакцией. Искусственность повествования была столь очевидна, что даже странным представляется, почему сам обвиняемый ее не чувствовал.
Обвинитель М. Ф. Громницкий очень едко и точно оценил сущность услышанного: «Все эти изменения в каждой из подробностей (показаний) сами по себе уже составляют сильную улику против подсудимого».
Обвинение предъявило гостевую книгу Немецкого клуба, в котором, якобы, Данилов и Феллер встречались 8 и 11 января 1866 г. Гостевая книга удостоверяла, что в эти дни указанные лица клуб не посещали.
Обвинение предъявило пальто, которое по рассказу обвиняемого должно было иметь как minimum один порез рукава кинжалом нападавшего убийцы. Еще на предварительном следствии А. М. Данилов вызывался этот порез показать. При рассмотрении пальто в зале суда никаких порезов левого рукава обнаружено не было. Это, кстати, прекрасно укладывалось в полицейскую версию обстоятельств убийства и означало лишь то, что ранения левой руки Данилов получил будучи в сюртуке.
Вообще, вопрос о следах крови на одежде, весьма сильно увлёк суд. Свидетели защиты Жуковский и Трусов уверенно показали, что синий сюртук, который Данилов уничтожил после января 1866 г., следов крови не имел. Трусов к тому же обратил внимание суда на то, что обвиняемый довольно долго ходил в пальто, пола которого была залита кровью. Кровь эта была зачищена только к концу зимы; по мнению адвоката это могло означать лишь то, что Данилов, зная свою невиновность, не опасался подобной улики. Обвинение, в ответ на это справедливо предположило, что залитое кровью пальто свидетельствует скорее не о невиновности, а о самонадеянности его владельца.
Адвокат М. И. Доброхотов не пожалел сарказма в адрес графологической экспертизы, исследовавшей карандашные записки, написанные «Григорьевым». Заключение экспертизы было прокомментировано им в таких выражениях: «один (из экспертов) высказался, что он потому, между прочим, находит сходство, что у учителя чистописания 4-й московской гимназии, где учился подсудимый, именно такая метода. При таких обстоятельствах признавать записку за написанную Даниловым я считаю неосновательным».
Приглашенный в суд отец обвиняемого ничем особенным помочь сыну не смог. Он несколько раз подчеркивал тот факт, что сын получал на карманные расходы 70 руб. в месяц, а потому вовсе не был стеснен в тратах. Рассказанная отцом версия о том, что ранения руки сын получил на Хитровке, оказавшись невольным свидетелем некоего преступления, удивила, видимо, даже самого обвиняемого. Тот и думать не думал о подобном происхождении своих ран. Вообще, показания отца столь мало препятствовали обвинению, что М. Ф. Громницкий даже отказался от его допроса. Надо отметить, что и в последующих прениях сторон ни обвинение, ни защита к ним не аппелировали.
Адвокат пытался посеять сомнения в отношении качества работы следователей, рассказав историю с опознанием фотографий Кашина. Также он не преминул поставить в вину следствию и тот факт, что человек с двойной фамилией Старый-Леонтьев так и не был обнаружен.
Но по большому счёту это все были булавочные уколы.
Присутствовавшим в зале суда было ясно, что выпады адвоката делались скорее от отчаяния, нежели от искреннего недовольства работой следствия.
После уничижительной речи обвинителя, очень полно рассказавшего о следствии и живо передавшего впечаления от затейливой игры ума обвиняемого, выступление адвоката делалось точно «с набитым ртом». Обвинительный вердикт присяжных не вызывал сомнений.
В своем напутствии присяжным заседателям, произнесенном 15 февраля 1867 г., председатель суда Е. Е. Люминарский сжато напомнил узловые моменты судебного следствия и охарактеризовал задачи присяжных. Речь обер — прокурора явилась замечательным образчиком юридического красноречия. Он подвел итог пикировке и словоблудию и сделал это хотя и лаконично, но очень выразительно. «В оправдание свое подсудимый ссылался на свидетелей», — сказал в частности Е.
Своим «чёрным ангелом» обвинямый всячески выставлял ювелира Феллера. Данилов заявил о своем твердом убеждении, что ювелир вообще не закладывал облигацию N09828 Попову, а использовал историю с её залогом единственно для того, чтобы заманить на расправу его — Данилова. С маниакальной твердостью, достойной — право же! — лучшего применения, обвиняемый раз за разом твердил, что Феллер знал его настоящую фамилию и место проживания, и не сообщал об этом полиции дабы затянуть розыски.
В целом, рассказ Данилова не сильно выиграл в сравнении с прежней редакцией. Искусственность повествования была столь очевидна, что даже странным представляется, почему сам обвиняемый ее не чувствовал.
Обвинитель М. Ф. Громницкий очень едко и точно оценил сущность услышанного: «Все эти изменения в каждой из подробностей (показаний) сами по себе уже составляют сильную улику против подсудимого».
Обвинение предъявило гостевую книгу Немецкого клуба, в котором, якобы, Данилов и Феллер встречались 8 и 11 января 1866 г. Гостевая книга удостоверяла, что в эти дни указанные лица клуб не посещали.
Обвинение предъявило пальто, которое по рассказу обвиняемого должно было иметь как minimum один порез рукава кинжалом нападавшего убийцы. Еще на предварительном следствии А. М. Данилов вызывался этот порез показать. При рассмотрении пальто в зале суда никаких порезов левого рукава обнаружено не было. Это, кстати, прекрасно укладывалось в полицейскую версию обстоятельств убийства и означало лишь то, что ранения левой руки Данилов получил будучи в сюртуке.
Вообще, вопрос о следах крови на одежде, весьма сильно увлёк суд. Свидетели защиты Жуковский и Трусов уверенно показали, что синий сюртук, который Данилов уничтожил после января 1866 г., следов крови не имел. Трусов к тому же обратил внимание суда на то, что обвиняемый довольно долго ходил в пальто, пола которого была залита кровью. Кровь эта была зачищена только к концу зимы; по мнению адвоката это могло означать лишь то, что Данилов, зная свою невиновность, не опасался подобной улики. Обвинение, в ответ на это справедливо предположило, что залитое кровью пальто свидетельствует скорее не о невиновности, а о самонадеянности его владельца.
Адвокат М. И. Доброхотов не пожалел сарказма в адрес графологической экспертизы, исследовавшей карандашные записки, написанные «Григорьевым». Заключение экспертизы было прокомментировано им в таких выражениях: «один (из экспертов) высказался, что он потому, между прочим, находит сходство, что у учителя чистописания 4-й московской гимназии, где учился подсудимый, именно такая метода. При таких обстоятельствах признавать записку за написанную Даниловым я считаю неосновательным».
Приглашенный в суд отец обвиняемого ничем особенным помочь сыну не смог. Он несколько раз подчеркивал тот факт, что сын получал на карманные расходы 70 руб. в месяц, а потому вовсе не был стеснен в тратах. Рассказанная отцом версия о том, что ранения руки сын получил на Хитровке, оказавшись невольным свидетелем некоего преступления, удивила, видимо, даже самого обвиняемого. Тот и думать не думал о подобном происхождении своих ран. Вообще, показания отца столь мало препятствовали обвинению, что М. Ф. Громницкий даже отказался от его допроса. Надо отметить, что и в последующих прениях сторон ни обвинение, ни защита к ним не аппелировали.
Адвокат пытался посеять сомнения в отношении качества работы следователей, рассказав историю с опознанием фотографий Кашина. Также он не преминул поставить в вину следствию и тот факт, что человек с двойной фамилией Старый-Леонтьев так и не был обнаружен.
Но по большому счёту это все были булавочные уколы.
Присутствовавшим в зале суда было ясно, что выпады адвоката делались скорее от отчаяния, нежели от искреннего недовольства работой следствия.
После уничижительной речи обвинителя, очень полно рассказавшего о следствии и живо передавшего впечаления от затейливой игры ума обвиняемого, выступление адвоката делалось точно «с набитым ртом». Обвинительный вердикт присяжных не вызывал сомнений.
В своем напутствии присяжным заседателям, произнесенном 15 февраля 1867 г., председатель суда Е. Е. Люминарский сжато напомнил узловые моменты судебного следствия и охарактеризовал задачи присяжных. Речь обер — прокурора явилась замечательным образчиком юридического красноречия. Он подвел итог пикировке и словоблудию и сделал это хотя и лаконично, но очень выразительно. «В оправдание свое подсудимый ссылался на свидетелей», — сказал в частности Е.
Страница 7 из 8
