Утром 14 января 1866 г. в помещениях московской ссудной кассы, принадлежавшей г. Попову, были обнаружены тела хозяина и его кухарки Марии Нордман. Погибшие имели множественные ножевые поранения, не оставлявшие никаких сомнений в причине смерти; комнаты были залиты кровью жертв. Касса и жилые комнаты подверглись методичному обыску: шкафы были раскрыты, ящики тумбочек — вытащены, их содержимое — высыпано на пол.
Добавить в моё избранное
25 мин, 52 сек 6730
И открыл ее убийца лишь тогда, когда из аптеки возвратилась Мария Нордман. К этому времени убийца уже получил ранение левой руки и оттого кровью своей испачкал дверную ручку.
Данилова попросили приложить руку — кровавое пятно на ручке оказалось точно под шрамом на ладони.
Попытка повторить путь отступления Данилова согласно предложенной им же версии с очевидностью продемонстрировала, что преследователь, нападая на лестнице, должен был ранить его вторично куда угодно — в плечи, спину, шею — но никак не в левую руку. По той простой причине, что ею Данилов придерживался за стену. Да и здравый смысл подсказывал, что прикрывался бы он, скорее всего, здоровой рукой, а не поврежденной. Венцом следственного эксперимента явился любопытный момент, зафиксированный протоколом. Когда Данилову указали на потеки крови на ступенях, свидетельствовавшие о том, что он дважды останавливался, и попросили объяснить как это согласуется с его рассказом о поспешном бегстве, то «обвиняемый этот пункт пожелал оставить без объяснений».
Была проведена и графологическая экспертиза записок Попову, подписанных «Григорьевым». С высокой долей вероятности было костатировано то, что почерк автора соответствует почерку Данилова. Это был еще один удар по выбранной им линии защиты.
Обвиняемый так и не стал сотрудничать со следствием. Следует заметить, что в юридическая наука и практика в Российской Империи очень благожелательно рассматривали принесение преступником повинной. Раскаяние, зачастую даже показное и неискреннее, всегда существенно снижало тяжесть приговора. Поэтому не стоит удивляться тому, что даже самые прожженные рецидивисты запирались лишь до определенной поры и под тяжестью серьезных улик вегда спешили сделать признание. Чтобы отпираться от всех улик обвинения следовало иметь очень серьезные улики в свою защиту, в противном же случае подобное поведение могло свидетельствовать лишь об отсутствии здравомыслия обвиняемого. Поведение Алексея Данилова как раз и демонстрирует последний тезис.
Дело стало готовиться к передаче в суд. Поддерживать обвинение на процессе д. б. товарищ окружного прокурора М. Ф. Громницкий, в адвокаты обвиняемый выбрал Соловьева, своего хорошего знакомого на протяжении ряда лет, чуть ли не друга семьи. Соловьев был утвержден официальным защитником на предстоящем процессе 14 декабря 1866 г. и в течение почти шести недель готовился к суду.
Однако, в конце января 1867 г. адвокат представил Председателю Московского окружного суда заявление с просьбой освободить его от защиты А. М. Данилова по причине «множества занятий и по недостижению соглашения с обвиняемым». Обтекаемость формулировки не позволяла судить о подлинных мотивах Соловьева, но можно не сомневаться в том, что его заявление косвенно сильно ударило по положению подзащитного: всем сразу стало ясно, что Данилов выходит на процесс с такой позицией, которая не устраивает его собственного адвоката. Уход Соловьева выглядел бегством от неминуемого поражения, которое было способно подорвать деловую репутацию адвоката. Можно предположить, что Соловьев, понимая пагубность безусловного запирательства подзащитного, уговаривал Данилова принести повинную или как — то переработать заявление от 6 апреля 1866 г. И только убедившись в невозможности добиться этого, написал свое заявление.
Как бы там ни было, А. М. Данилов встретился с назначенным ему новым адвокатом — М. И. Доброхотовым — и ввел его в курс дела. Трудно сказать как сложились их отношения, но только 3 февраля 1867 г. крупнейшая губернская газета «Москва», а вслед за нею и издания помельче, распространили сообщение о самоубийстве студента А. М. Данилова.
Трудно сейчас сказать что именно произошло тогда в Таганской тюрьме, важно лишь то, что обвиняемый остался жив. Попытка самоубийства накануне слушания дела в суде могла произвести самое неблагоприятное впечатление на присяжных, т. к. служила своего рода указанием на отчаяние, овладевшее обвиняемым ввиду безвыходности его положения. Чтобы как — то сгладить негативный эффект газетных публикаций, М. И. Доброхотов 4 февраля 1867 г. напечатал в газете «Москва» опровержение. Помимо самого Доброхотова, это опровержение подписал и Соловьев. Т.о. адвокат, неделю назад отказавшийся было от защиты А. М. Данилова, предпринял попытку вернуться. Но окружной суд, созванный Председателем суда Е. Е. Люминарским, постановил отвергнуть прошение обвиняемого о совокупной работе в его интересах двух адвокатов.
Судебный процесс открылся 14 февраля 1867 г. в Москве. Присяжным заседателям предстояло вынести вердикты по пяти пунктам обвинения: убийство с корыстной целью, укрывательство похищенного, недонесение, именование себя не принадлежащими фамилиями, мошенничество.
В ходе процесса Алексей Михайлович Данилов сделал отчаянную попытку вывернуться из тех сетей, в которые сам же себя загнал. Показания от 6 апреля 1866 г., на правдивости которых он формально продолжал настаивать, были им весьма трансформированы.
Данилова попросили приложить руку — кровавое пятно на ручке оказалось точно под шрамом на ладони.
Попытка повторить путь отступления Данилова согласно предложенной им же версии с очевидностью продемонстрировала, что преследователь, нападая на лестнице, должен был ранить его вторично куда угодно — в плечи, спину, шею — но никак не в левую руку. По той простой причине, что ею Данилов придерживался за стену. Да и здравый смысл подсказывал, что прикрывался бы он, скорее всего, здоровой рукой, а не поврежденной. Венцом следственного эксперимента явился любопытный момент, зафиксированный протоколом. Когда Данилову указали на потеки крови на ступенях, свидетельствовавшие о том, что он дважды останавливался, и попросили объяснить как это согласуется с его рассказом о поспешном бегстве, то «обвиняемый этот пункт пожелал оставить без объяснений».
Была проведена и графологическая экспертиза записок Попову, подписанных «Григорьевым». С высокой долей вероятности было костатировано то, что почерк автора соответствует почерку Данилова. Это был еще один удар по выбранной им линии защиты.
Обвиняемый так и не стал сотрудничать со следствием. Следует заметить, что в юридическая наука и практика в Российской Империи очень благожелательно рассматривали принесение преступником повинной. Раскаяние, зачастую даже показное и неискреннее, всегда существенно снижало тяжесть приговора. Поэтому не стоит удивляться тому, что даже самые прожженные рецидивисты запирались лишь до определенной поры и под тяжестью серьезных улик вегда спешили сделать признание. Чтобы отпираться от всех улик обвинения следовало иметь очень серьезные улики в свою защиту, в противном же случае подобное поведение могло свидетельствовать лишь об отсутствии здравомыслия обвиняемого. Поведение Алексея Данилова как раз и демонстрирует последний тезис.
Дело стало готовиться к передаче в суд. Поддерживать обвинение на процессе д. б. товарищ окружного прокурора М. Ф. Громницкий, в адвокаты обвиняемый выбрал Соловьева, своего хорошего знакомого на протяжении ряда лет, чуть ли не друга семьи. Соловьев был утвержден официальным защитником на предстоящем процессе 14 декабря 1866 г. и в течение почти шести недель готовился к суду.
Однако, в конце января 1867 г. адвокат представил Председателю Московского окружного суда заявление с просьбой освободить его от защиты А. М. Данилова по причине «множества занятий и по недостижению соглашения с обвиняемым». Обтекаемость формулировки не позволяла судить о подлинных мотивах Соловьева, но можно не сомневаться в том, что его заявление косвенно сильно ударило по положению подзащитного: всем сразу стало ясно, что Данилов выходит на процесс с такой позицией, которая не устраивает его собственного адвоката. Уход Соловьева выглядел бегством от неминуемого поражения, которое было способно подорвать деловую репутацию адвоката. Можно предположить, что Соловьев, понимая пагубность безусловного запирательства подзащитного, уговаривал Данилова принести повинную или как — то переработать заявление от 6 апреля 1866 г. И только убедившись в невозможности добиться этого, написал свое заявление.
Как бы там ни было, А. М. Данилов встретился с назначенным ему новым адвокатом — М. И. Доброхотовым — и ввел его в курс дела. Трудно сказать как сложились их отношения, но только 3 февраля 1867 г. крупнейшая губернская газета «Москва», а вслед за нею и издания помельче, распространили сообщение о самоубийстве студента А. М. Данилова.
Трудно сейчас сказать что именно произошло тогда в Таганской тюрьме, важно лишь то, что обвиняемый остался жив. Попытка самоубийства накануне слушания дела в суде могла произвести самое неблагоприятное впечатление на присяжных, т. к. служила своего рода указанием на отчаяние, овладевшее обвиняемым ввиду безвыходности его положения. Чтобы как — то сгладить негативный эффект газетных публикаций, М. И. Доброхотов 4 февраля 1867 г. напечатал в газете «Москва» опровержение. Помимо самого Доброхотова, это опровержение подписал и Соловьев. Т.о. адвокат, неделю назад отказавшийся было от защиты А. М. Данилова, предпринял попытку вернуться. Но окружной суд, созванный Председателем суда Е. Е. Люминарским, постановил отвергнуть прошение обвиняемого о совокупной работе в его интересах двух адвокатов.
Судебный процесс открылся 14 февраля 1867 г. в Москве. Присяжным заседателям предстояло вынести вердикты по пяти пунктам обвинения: убийство с корыстной целью, укрывательство похищенного, недонесение, именование себя не принадлежащими фамилиями, мошенничество.
В ходе процесса Алексей Михайлович Данилов сделал отчаянную попытку вывернуться из тех сетей, в которые сам же себя загнал. Показания от 6 апреля 1866 г., на правдивости которых он формально продолжал настаивать, были им весьма трансформированы.
Страница 6 из 8
