Петербург, 1866 г. Рабочая окраина столицы Обухово. В доме для инженерного персонала одноименного завода 22 февраля произошли события, создавшие один из самых, пожалуй, неоднозначных и любопытных прецедентов в истории суда дореволюционной России.
Добавить в моё избранное
24 мин, 37 сек 6344
В этот день около девяти часов утра в квартирку дворника Феоктистова, расположенную под самой крышей, вбежал живший двумя этажами ниже Евгений Лейхфельд. Он заявил дворнику что ранен, показал сильно кровоточившую рану в боку, которую зажимал рукой, и попросил помощи.
Не успел обомлевший дворник прийти в себя, как в его квартире появилась молодая девица, сожительница Лейхфельда, которую Феоктистов знал под именем Александра. Она начала деятельно хлопотать: уложила раненого на диван, потребовала чистого сукна или марли, чтобы остановить кровотечение, взялась лично перевязывать рану, а дворника отослала за врачом.
Феоктистов ушел и отсутствовал около двадцати минут, возможно чуть более. Доктор Герман, которого он привел с собой, осмотрев рану, без труда определил ее огнестрельное происхождение и категорически потребовал перевозки Лейхфельда в больницу. Принимая во внимание обильное кровотечение и возможный сложный характер полученных повреждений не могло быть и речи о лечении в домашних условиях. Доктор не забыл поинтересоваться причиной случившегося. «Саморанение», — ответил Лейхфельд, — во время чистки оружия«.»
Он оказался в силах подняться и, поддерживаемый доктором и дворником, сошел по лестнице в свою квартиру, где ему на плечи набросили шубу; далее Лейхфельд спустился к пролетке, на которой и был отвезен в приемный покой Обуховской больницы.
Довольно долго раненый дожидался осмотра врача. Наконец его перенесли в перевязочное отделение, где Лейхфельд поступил в распоряжение дежурного врача Гейкинга. Едва увидев огнестрельную рану, тот потребовал вызова в больницу полиции. Лейхфельда, пытавшегося объяснить причину ранения случайным выстрелом, он даже слушать не стал, а предложил ему только беречь силы.
Не дожидаясь появления полицейского, Гейкинг осмотрел рану. Оказалось, что пуля прошла навылет, по касательной, с левой стороны груди; легкое и ребры были не задеты, но повреждение плевральной полости существенно затрудняло дыхание и являлось причиной сильного кровотечения. Пульс был неровный, невысокого наполнения и достигал 130 ударов в минуту. Рана представлялась серьезной. «Все решат ближайшие два часа», — заявил доктор Лейхвельду. Большое значение для судьбы пострадавшего д. б. сыграть возникновение, либо напротив, отсутствие осложнений.
Когда в больницу прибыл становой пристав Станевич, доктор объяснил ему причину приглашения и охарактеризовал состояние раненого как «тяжелое и неустойчивое». Полицейский обещал быть кратким. И действительно, Станевич задал Лейхфельду всего три вопроса: когда имело место ранение? при каких обстоятельствах это произошло? и где находится оружие в настоящее время?
Лейхвельд объяснил, что выстрел имел место около девяти часов утра и был произведен из пистолета армейского образца, хранящегося у него в квартире. Вот только выстрелил вовсе не он; стреляла Александра, его сожительница. Последнее признание, очевидно, удивило докторов Германа и Гейкинга, которые своими ушами слышали, как совсем еще недавно — и часа не прошло! — раненый утверждал, что случайно выстрелил сам в себя. Очевидно, слова доктора Гейкинга о двух часах, которые решат его судьбу, произвели на Лейхвельда такое впечатление, что он решил не выгораживать сожительницу. На вопрос о местонахождении оружия в настоящий момент Лейхфельд ответил, что пистолет должен находиться там, где был оставлен после выстрела, т. е. в его квартире.
Станевич спросил у присутствовавших, хорошо ли все они расслышали сделанное раненым заявление и после утвердительного ответа переписал фамилии всех, находившихся в эту минуту у кровати Лейхфельда. Это были врачи Герман и Гейкинг, больничный служитель Николаев, сестра милосердия Мамошина, сожительница Лейхфельда Александра и, наконец, сам становой Станевич.
Сожительница раненого пояснила, что она является Собянской княжной по имени Омар — бек, а именем Александра она называется исключительно для удобства общения с русским населением. На предложение Станевича объяснить заявление Лейхвельда, свидетелем которого она тоже была, эта женщина спокойно ответила, что действительно выстрел был нечаянно произведен ею во время заряжания пистолета. Становой предложил ей не покидать Петербург вплоть до выяснения всех обстоятельств и «недопустить утрату пистолета».
События первой половины 22 февраля 1866 г. вовсе не случайно воспроизведены здесь с такими подробностями. Через некоторое время они привлекут к себе пристальное внимание самых разных людей и явятся источником разнообразных инсинуаций и обвинений.
Успокоенный опиумными каплями Лейхфельд после перевязки уснул. Кровотечение остановилось.
В последующие дни февраля состояние больного несколько стабилизировалось: хотя его и лихорадило, абсцесса в поврежденных выстрелом тканях не наблюдалось. Стала снижаться частота пульса, что служило косвенным свидетельством того, что раненый находится на пути к выздоровлению.
Не успел обомлевший дворник прийти в себя, как в его квартире появилась молодая девица, сожительница Лейхфельда, которую Феоктистов знал под именем Александра. Она начала деятельно хлопотать: уложила раненого на диван, потребовала чистого сукна или марли, чтобы остановить кровотечение, взялась лично перевязывать рану, а дворника отослала за врачом.
Феоктистов ушел и отсутствовал около двадцати минут, возможно чуть более. Доктор Герман, которого он привел с собой, осмотрев рану, без труда определил ее огнестрельное происхождение и категорически потребовал перевозки Лейхфельда в больницу. Принимая во внимание обильное кровотечение и возможный сложный характер полученных повреждений не могло быть и речи о лечении в домашних условиях. Доктор не забыл поинтересоваться причиной случившегося. «Саморанение», — ответил Лейхфельд, — во время чистки оружия«.»
Он оказался в силах подняться и, поддерживаемый доктором и дворником, сошел по лестнице в свою квартиру, где ему на плечи набросили шубу; далее Лейхфельд спустился к пролетке, на которой и был отвезен в приемный покой Обуховской больницы.
Довольно долго раненый дожидался осмотра врача. Наконец его перенесли в перевязочное отделение, где Лейхфельд поступил в распоряжение дежурного врача Гейкинга. Едва увидев огнестрельную рану, тот потребовал вызова в больницу полиции. Лейхфельда, пытавшегося объяснить причину ранения случайным выстрелом, он даже слушать не стал, а предложил ему только беречь силы.
Не дожидаясь появления полицейского, Гейкинг осмотрел рану. Оказалось, что пуля прошла навылет, по касательной, с левой стороны груди; легкое и ребры были не задеты, но повреждение плевральной полости существенно затрудняло дыхание и являлось причиной сильного кровотечения. Пульс был неровный, невысокого наполнения и достигал 130 ударов в минуту. Рана представлялась серьезной. «Все решат ближайшие два часа», — заявил доктор Лейхвельду. Большое значение для судьбы пострадавшего д. б. сыграть возникновение, либо напротив, отсутствие осложнений.
Когда в больницу прибыл становой пристав Станевич, доктор объяснил ему причину приглашения и охарактеризовал состояние раненого как «тяжелое и неустойчивое». Полицейский обещал быть кратким. И действительно, Станевич задал Лейхфельду всего три вопроса: когда имело место ранение? при каких обстоятельствах это произошло? и где находится оружие в настоящее время?
Лейхвельд объяснил, что выстрел имел место около девяти часов утра и был произведен из пистолета армейского образца, хранящегося у него в квартире. Вот только выстрелил вовсе не он; стреляла Александра, его сожительница. Последнее признание, очевидно, удивило докторов Германа и Гейкинга, которые своими ушами слышали, как совсем еще недавно — и часа не прошло! — раненый утверждал, что случайно выстрелил сам в себя. Очевидно, слова доктора Гейкинга о двух часах, которые решат его судьбу, произвели на Лейхвельда такое впечатление, что он решил не выгораживать сожительницу. На вопрос о местонахождении оружия в настоящий момент Лейхфельд ответил, что пистолет должен находиться там, где был оставлен после выстрела, т. е. в его квартире.
Станевич спросил у присутствовавших, хорошо ли все они расслышали сделанное раненым заявление и после утвердительного ответа переписал фамилии всех, находившихся в эту минуту у кровати Лейхфельда. Это были врачи Герман и Гейкинг, больничный служитель Николаев, сестра милосердия Мамошина, сожительница Лейхфельда Александра и, наконец, сам становой Станевич.
Сожительница раненого пояснила, что она является Собянской княжной по имени Омар — бек, а именем Александра она называется исключительно для удобства общения с русским населением. На предложение Станевича объяснить заявление Лейхвельда, свидетелем которого она тоже была, эта женщина спокойно ответила, что действительно выстрел был нечаянно произведен ею во время заряжания пистолета. Становой предложил ей не покидать Петербург вплоть до выяснения всех обстоятельств и «недопустить утрату пистолета».
События первой половины 22 февраля 1866 г. вовсе не случайно воспроизведены здесь с такими подробностями. Через некоторое время они привлекут к себе пристальное внимание самых разных людей и явятся источником разнообразных инсинуаций и обвинений.
Успокоенный опиумными каплями Лейхфельд после перевязки уснул. Кровотечение остановилось.
В последующие дни февраля состояние больного несколько стабилизировалось: хотя его и лихорадило, абсцесса в поврежденных выстрелом тканях не наблюдалось. Стала снижаться частота пульса, что служило косвенным свидетельством того, что раненый находится на пути к выздоровлению.
Страница 1 из 8
