Петербург, 1866 г. Рабочая окраина столицы Обухово. В доме для инженерного персонала одноименного завода 22 февраля произошли события, создавшие один из самых, пожалуй, неоднозначных и любопытных прецедентов в истории суда дореволюционной России.
Добавить в моё избранное
24 мин, 37 сек 6345
Так, если 23 февраля при трехкратных в течение дня измерениях пульс составил в среднем 126 ударов в минуту, то 26 февраля он понизился до 108.
В эти дни к Евгению Лейхфельду неоднократно приходили его друзья Грешнер и Розенберг, полицейский из той же Обуховской части, что и Станевич. Раненый много говорил (несмотря на требование врачей экономить силы) и чувствовал себя хотя и ослабленным, но все же довольно хорошо.
Однако, 27 февраля 1866 г. произошло резкое ухудшение самочувствия Лейхфельда: выросла температура, пульс подскочил до 132 ударов в минуту, открылись раны.
Перемена в состоянии больного в этот день не представляла большой загадки для медиков; напротив, подобное ухудшение было прогнозируемо. Человеческий организм, потерявший в первые часы после ранения много крови, стал постепенно восстанавливать ее первоначальное количество, но увеличившееся на пятый день кровяное давление вытолкнуло из ран образовавшиеся тромбы. В последующие дни лихорадочное состояние больного не проходило: держалась повышенная температура, пульс оставался вдвое выше нормы.
В последний день февраля в Обуховской больнице появилась сожительница Лейхфельда. Княжну Омар — бек сопровождал представительного вида мужчина по фамили (как впоследствие выяснилось) Белавин. Дама в категорической форме потребовала встречи с Лейхфельдом; дежурный врач столь же категорически отказал, заявив, что больной настаивал на том, чтобы «эту даму ко мне близко не подпускали». Произошла некрасивая перебранка, свидетелями которой оказались оба полицейских — Розенберг и Станевич, спускавшиеся в это время по лестнице.
Княжна добилась в конце — клонцов свидания с Лейхфельдом, но по выходу ее из больницы пристав Станевич предложил даме пройти вместе с ним в полицейскую часть. Там на предложение предъявить паспорт, княжна Омар — бек заявила, что такового не имеет. Понятно, что после такого заявления не могло быть речи о том, чтобы отпустить молодую даму. Ее оставили в камере Обуховской полицейской части «вплоть до установления личности» как обычную нарушительницу паспортного режима.
Именно так Собянская княжна неожиданно для самой себя, своего спутника Белавина и, видимо, самих полицейских, оказалась под стражей. Любопытно, что на тот момент ее никто еще формально ни в чем не обвинял и было совершенно непонятно, как надлежало поступать с нею в дальнейшем.
Первого, второго и третьего марта состояние Лейхфельда неотвратимо ухудшалось: повязки на ранах постянно пропитывались кровью, раненый все более слабел, температура, поднявшаяся до 38 градусов, уже не спадала. Состояние больного трижды в день регистрировалось в «скорбном листе» (истории болезни) и т. о. оказалось надежно задокументировано.
Второго марта Евгений Лейхфельд пригласил к себе дворника Феоктистова, которому сделал распоряжения относительно имущества, находившегося в его квартире. В эти мартовские дни раненого продолжал навещать его друг Грешнер; последняя их встреча произошла в семь часов вечера 4 марта. Несмотря на плохое состояние Лейхфельд был в сознании и мог разговаривать.
Но уже в одиннадцать часов вечера 4 марта Евгений Лейхфельд скончался. Драма, начавшаяся как банальный несчастный случай, приобрела черты криминальной истории. Смерть Лейхфельда превращала выстрел любовницы в убийство, а ее саму — в убийцу. Поскольку виновная уже находилась под стражей главной задачей возбужденного по факту смерти расследования явилось установление наличия или отсутствия умысла в ее действиях.
На первом же допросе собянская княжна повторила свое признание, сделанное 22 февраля 1866 г. в Обуховской больнице, а именно: во время заряжания ею американского револьвера системы «Смит — Вессон», она попыталась взвести курок, но т. к. у нее дрожали руки, ей это не удалось. Пистолет с курком, не взведенным до упора, она попыталась положить в ящик трюмо, но курок неожиданно сорвался, что привело к трагическому выстрелу.
Розенберг, друг скончавшегося Лейхфельда, в своих показаниях, данных сразу по возбуждении дела, передал так картину происшедшего, как ее описывал в больнице раненый: накануне рокового выстрела — 21 февраля 1866 г. — Лейхфельд заявил своей сожительнице, что имеет намерение прервать с ней свои отношения. Это вызвало взрыв негодования с ее стороны. После продолжительного скандала Лейхфельд ушел из квартиры, оставив Александру на какое — то время в одиночестве. Встретив во дворе дома дворника Феоктистова, он попросил его подняться в его — Лейхфельда — квартиру и под любым предлогом задержаться там. Очевидно, Евгений не хотел надолго оставлять сожительницу одну в пустом доме. Вернувшись через некоторое время, он отпустил Феоктистова и провел ночь под одной крышей с Собянской княжной. Утро следующего дня началось с ее упреков, которые, очевидно, не остались безответны. В какой — то момент женщина занялась чисткой револьвера и его приготовлением к стрельбе; вкладывая шомпол в ствол она, якобы, сказала Лейхфельду, что застрелит его.
В эти дни к Евгению Лейхфельду неоднократно приходили его друзья Грешнер и Розенберг, полицейский из той же Обуховской части, что и Станевич. Раненый много говорил (несмотря на требование врачей экономить силы) и чувствовал себя хотя и ослабленным, но все же довольно хорошо.
Однако, 27 февраля 1866 г. произошло резкое ухудшение самочувствия Лейхфельда: выросла температура, пульс подскочил до 132 ударов в минуту, открылись раны.
Перемена в состоянии больного в этот день не представляла большой загадки для медиков; напротив, подобное ухудшение было прогнозируемо. Человеческий организм, потерявший в первые часы после ранения много крови, стал постепенно восстанавливать ее первоначальное количество, но увеличившееся на пятый день кровяное давление вытолкнуло из ран образовавшиеся тромбы. В последующие дни лихорадочное состояние больного не проходило: держалась повышенная температура, пульс оставался вдвое выше нормы.
В последний день февраля в Обуховской больнице появилась сожительница Лейхфельда. Княжну Омар — бек сопровождал представительного вида мужчина по фамили (как впоследствие выяснилось) Белавин. Дама в категорической форме потребовала встречи с Лейхфельдом; дежурный врач столь же категорически отказал, заявив, что больной настаивал на том, чтобы «эту даму ко мне близко не подпускали». Произошла некрасивая перебранка, свидетелями которой оказались оба полицейских — Розенберг и Станевич, спускавшиеся в это время по лестнице.
Княжна добилась в конце — клонцов свидания с Лейхфельдом, но по выходу ее из больницы пристав Станевич предложил даме пройти вместе с ним в полицейскую часть. Там на предложение предъявить паспорт, княжна Омар — бек заявила, что такового не имеет. Понятно, что после такого заявления не могло быть речи о том, чтобы отпустить молодую даму. Ее оставили в камере Обуховской полицейской части «вплоть до установления личности» как обычную нарушительницу паспортного режима.
Именно так Собянская княжна неожиданно для самой себя, своего спутника Белавина и, видимо, самих полицейских, оказалась под стражей. Любопытно, что на тот момент ее никто еще формально ни в чем не обвинял и было совершенно непонятно, как надлежало поступать с нею в дальнейшем.
Первого, второго и третьего марта состояние Лейхфельда неотвратимо ухудшалось: повязки на ранах постянно пропитывались кровью, раненый все более слабел, температура, поднявшаяся до 38 градусов, уже не спадала. Состояние больного трижды в день регистрировалось в «скорбном листе» (истории болезни) и т. о. оказалось надежно задокументировано.
Второго марта Евгений Лейхфельд пригласил к себе дворника Феоктистова, которому сделал распоряжения относительно имущества, находившегося в его квартире. В эти мартовские дни раненого продолжал навещать его друг Грешнер; последняя их встреча произошла в семь часов вечера 4 марта. Несмотря на плохое состояние Лейхфельд был в сознании и мог разговаривать.
Но уже в одиннадцать часов вечера 4 марта Евгений Лейхфельд скончался. Драма, начавшаяся как банальный несчастный случай, приобрела черты криминальной истории. Смерть Лейхфельда превращала выстрел любовницы в убийство, а ее саму — в убийцу. Поскольку виновная уже находилась под стражей главной задачей возбужденного по факту смерти расследования явилось установление наличия или отсутствия умысла в ее действиях.
На первом же допросе собянская княжна повторила свое признание, сделанное 22 февраля 1866 г. в Обуховской больнице, а именно: во время заряжания ею американского револьвера системы «Смит — Вессон», она попыталась взвести курок, но т. к. у нее дрожали руки, ей это не удалось. Пистолет с курком, не взведенным до упора, она попыталась положить в ящик трюмо, но курок неожиданно сорвался, что привело к трагическому выстрелу.
Розенберг, друг скончавшегося Лейхфельда, в своих показаниях, данных сразу по возбуждении дела, передал так картину происшедшего, как ее описывал в больнице раненый: накануне рокового выстрела — 21 февраля 1866 г. — Лейхфельд заявил своей сожительнице, что имеет намерение прервать с ней свои отношения. Это вызвало взрыв негодования с ее стороны. После продолжительного скандала Лейхфельд ушел из квартиры, оставив Александру на какое — то время в одиночестве. Встретив во дворе дома дворника Феоктистова, он попросил его подняться в его — Лейхфельда — квартиру и под любым предлогом задержаться там. Очевидно, Евгений не хотел надолго оставлять сожительницу одну в пустом доме. Вернувшись через некоторое время, он отпустил Феоктистова и провел ночь под одной крышей с Собянской княжной. Утро следующего дня началось с ее упреков, которые, очевидно, не остались безответны. В какой — то момент женщина занялась чисткой револьвера и его приготовлением к стрельбе; вкладывая шомпол в ствол она, якобы, сказала Лейхфельду, что застрелит его.
Страница 2 из 8
