Петербург, 1866 г. Рабочая окраина столицы Обухово. В доме для инженерного персонала одноименного завода 22 февраля произошли события, создавшие один из самых, пожалуй, неоднозначных и любопытных прецедентов в истории суда дореволюционной России.
Добавить в моё избранное
24 мин, 37 сек 6347
Одной из важнейших задач следствия являлось доказательство того, что в Евгения Лейхфельда действительно выстрелила Омар — бек. Ее признания было недостаточно, поскольку это мог быть самооговор, от которого довольно просто можно было отказаться в суде. Требовалось доказать, что женщина действительно имела представление об устройстве пистолета и правилах его заряжания, владела навыками обращения с оружием.
В этом прокуратуре помог все тот же дворник Феоктистов. На допросе он довольно подробно рассказал о том, как спустившись вечером 21 февраля по просьбе Лейхфельда в его квартиру, он оказался свидетелем довольно странной сцены: княжна, как будто забавляясь с пистолетом, целилась в различные предметы. На замечание дворника, что это, мол, занятие вздорное и опасное ответила, что «все знает сама, пистолет разряжен и бояться нечего». В подтверждение собственных слов она даже нажала на спусковой курок.
Рассказ Феоктистова был особенно ценен тем, что в нем устами постороннего человека фиксировался тот факт, что вечером накануне рокового выстрела пистолет все еще оставался разряжен. Тем самым подтверждался рассказ Лейхфельда Розенбергу о том, что револьвер был заряжен княжной перед самым выстрелом. А раз так, то сразу же появлялся вопрос: для чего во время весьма драматичного выяснения отношений начинать заряжать пистолет? какая в том нужда? не выражало ли это действие угрозу и если «да», то можно ли считать последовавший выстрел случайным?
Показания дворника заставляли задаться и другим вопросом: зачем княжна схватила пистолет в отсутствие Лейхфельда? Уж не собиралась ли она встретить с оружием в руках своего сожителя еще 21 февраля?
Когда Александру прямо спросили об этом, она ответила, что в тот вечер имела намерение покончить с собой. И пояснила, что оставшись вечером 21 февраля 1866 г. одна в квартире своего сожителя, заявившего только что о намерении расстаться с нею, она предприняла две попытки застрелиться. Оба раза пистолет дал осечку. Едва женщина разрядила барабан, чтобы заменить «негодные» патроны, как появился дворник, присутствие которого, в конечном итоге, и остановило самоубийцу.
Трудно сказать, чего больше было в этом заявлении: наивности или вздора. Слова обвиняемой были восприняты с явным недоверием и легко понять отчего: женщина хотела убить себя, да вот только не смогла, а на следующий день никого убивать вовсе не хотела… но убила!
Дело шло своим чередом, не предвещая, казалось бы, никаких особых поворотов, как вдруг, совершенно неожиданно для следователя, в полицейскую часть обратился некий господин, пожелавший дать важные показания по делу об убийстве Лейхфельда. К лету 1866 г. дело это сделалось мало — помалу широко известным; сначала о нем упомянули в «Дневнике приключений» — официальной полицейской сводке, публиковавшейся в городских газетах, а потом подробнее рассказали журналисты.
Человеком, изъявившем желание сообщить важную информацию по делу об убийстве Лейхфельда, оказался довольно молодой господин по фамилии Дубровин. На допросе он заявил, что хорошо знал невесту Лейхфельда, поскольку не так давно эта женщина была… его собственной невестой. Они собирались сочетаться браком, были сделаны уже некоторые приготовления и даже оповещены родственики, как вдруг невеста заявила о своей любви к Евгению Лейхфельду и покинула Дубровина. Последний пытался бороться за свое счастье, искал встречь с бывшей невестой, имел даже объяснение с человеком, столь неожиданно вторгшимся в его жизнь. Все было тщетно; Дубровин, очевидно, казался жалким и вызывал лишь раздражение. Крайне досадуя на себя и рок, пославший ему столь унизительное для чести и самолюбия испытание, он покинул Петербург и лишь по возвращении через несколько месяцев узнал, какой неожиданной развязкой увенчался новый роман его прежней невесты.
Рассказ господина Дубровина показался особенно любопытным прежде всего потому, что это было едва ли не единственное свидетельство о прежней — до знакомства с Лейхфельдом — жизни княжны Омар — бек. У Дубровина немедленно поинтересовались, известно ли ему что — либо о происхождении своей возлюбленной и ее родственниках. Дубровин довольно обстоятельно рассказал, что ему знаком какой — то дальний родственник Александры по фамилии Шипунов, проживающий в Петербурге. Что же касается ее происхождения, то долгое время он не знал многих подробностей жизни своей невесты, пока они не стали ему известны при объяснении с Евгением Лейхфельдом. Его невеста имела фамилию Рыбаковская и происходила из семьи мелкого чиновника, служившего в Шемахе, бросившего семью и скрышегося неизвестно где. Она воспитывалась у бабки. Какие — то тяжелые воспоминания детства запечатлелись в ее душе, сделав из девочки существо скрытное и недоверчивое. Во всяком случае, Дубровин заявил, что ему было крайне неприятно узнавать о многих моментах прошлого своей прежней своей иизбранницы лишь в момент итогового объяснения в присутствии Лейхфельда.
В этом прокуратуре помог все тот же дворник Феоктистов. На допросе он довольно подробно рассказал о том, как спустившись вечером 21 февраля по просьбе Лейхфельда в его квартиру, он оказался свидетелем довольно странной сцены: княжна, как будто забавляясь с пистолетом, целилась в различные предметы. На замечание дворника, что это, мол, занятие вздорное и опасное ответила, что «все знает сама, пистолет разряжен и бояться нечего». В подтверждение собственных слов она даже нажала на спусковой курок.
Рассказ Феоктистова был особенно ценен тем, что в нем устами постороннего человека фиксировался тот факт, что вечером накануне рокового выстрела пистолет все еще оставался разряжен. Тем самым подтверждался рассказ Лейхфельда Розенбергу о том, что револьвер был заряжен княжной перед самым выстрелом. А раз так, то сразу же появлялся вопрос: для чего во время весьма драматичного выяснения отношений начинать заряжать пистолет? какая в том нужда? не выражало ли это действие угрозу и если «да», то можно ли считать последовавший выстрел случайным?
Показания дворника заставляли задаться и другим вопросом: зачем княжна схватила пистолет в отсутствие Лейхфельда? Уж не собиралась ли она встретить с оружием в руках своего сожителя еще 21 февраля?
Когда Александру прямо спросили об этом, она ответила, что в тот вечер имела намерение покончить с собой. И пояснила, что оставшись вечером 21 февраля 1866 г. одна в квартире своего сожителя, заявившего только что о намерении расстаться с нею, она предприняла две попытки застрелиться. Оба раза пистолет дал осечку. Едва женщина разрядила барабан, чтобы заменить «негодные» патроны, как появился дворник, присутствие которого, в конечном итоге, и остановило самоубийцу.
Трудно сказать, чего больше было в этом заявлении: наивности или вздора. Слова обвиняемой были восприняты с явным недоверием и легко понять отчего: женщина хотела убить себя, да вот только не смогла, а на следующий день никого убивать вовсе не хотела… но убила!
Дело шло своим чередом, не предвещая, казалось бы, никаких особых поворотов, как вдруг, совершенно неожиданно для следователя, в полицейскую часть обратился некий господин, пожелавший дать важные показания по делу об убийстве Лейхфельда. К лету 1866 г. дело это сделалось мало — помалу широко известным; сначала о нем упомянули в «Дневнике приключений» — официальной полицейской сводке, публиковавшейся в городских газетах, а потом подробнее рассказали журналисты.
Человеком, изъявившем желание сообщить важную информацию по делу об убийстве Лейхфельда, оказался довольно молодой господин по фамилии Дубровин. На допросе он заявил, что хорошо знал невесту Лейхфельда, поскольку не так давно эта женщина была… его собственной невестой. Они собирались сочетаться браком, были сделаны уже некоторые приготовления и даже оповещены родственики, как вдруг невеста заявила о своей любви к Евгению Лейхфельду и покинула Дубровина. Последний пытался бороться за свое счастье, искал встречь с бывшей невестой, имел даже объяснение с человеком, столь неожиданно вторгшимся в его жизнь. Все было тщетно; Дубровин, очевидно, казался жалким и вызывал лишь раздражение. Крайне досадуя на себя и рок, пославший ему столь унизительное для чести и самолюбия испытание, он покинул Петербург и лишь по возвращении через несколько месяцев узнал, какой неожиданной развязкой увенчался новый роман его прежней невесты.
Рассказ господина Дубровина показался особенно любопытным прежде всего потому, что это было едва ли не единственное свидетельство о прежней — до знакомства с Лейхфельдом — жизни княжны Омар — бек. У Дубровина немедленно поинтересовались, известно ли ему что — либо о происхождении своей возлюбленной и ее родственниках. Дубровин довольно обстоятельно рассказал, что ему знаком какой — то дальний родственник Александры по фамилии Шипунов, проживающий в Петербурге. Что же касается ее происхождения, то долгое время он не знал многих подробностей жизни своей невесты, пока они не стали ему известны при объяснении с Евгением Лейхфельдом. Его невеста имела фамилию Рыбаковская и происходила из семьи мелкого чиновника, служившего в Шемахе, бросившего семью и скрышегося неизвестно где. Она воспитывалась у бабки. Какие — то тяжелые воспоминания детства запечатлелись в ее душе, сделав из девочки существо скрытное и недоверчивое. Во всяком случае, Дубровин заявил, что ему было крайне неприятно узнавать о многих моментах прошлого своей прежней своей иизбранницы лишь в момент итогового объяснения в присутствии Лейхфельда.
Страница 4 из 8
