Петербург, 1866 г. Рабочая окраина столицы Обухово. В доме для инженерного персонала одноименного завода 22 февраля произошли события, создавшие один из самых, пожалуй, неоднозначных и любопытных прецедентов в истории суда дореволюционной России.
Добавить в моё избранное
24 мин, 37 сек 6348
На вопрос о том, известно ли ему о существовании писем, адресованных «княжне Омар — бек», Дубровин лишь рассмеялся. Он прекрасно знал привычку Александры Рыбаковской писать самой себе письма, а потом наслаждаться их чтением вслух…
Заявление Дубровина было, безусловно, очень важным и интересным. Прежде всего, полиция бросилась розыскивать упомянутого Шипунова. Такого человека действиетльно удалось найти и он весьма дополнил рассказ Дубровина.
Александра Рыбаковская действительно происходила из семьи мелкого чиновника, домашнего тирана и скопидома. Отданный под суд за многочисленные нарушения по службе, человек этот скрылся, бросив жену и детей совершенно без средств к существованию. Александра с сестрами уехала жить к бабушке в Шемаху (нынешний Дагестан), где провела семь лет — с 1857 г. по 1864 г. Затем она переехала в Астрахань, и чуть позже — в Петербург. Жгучая красота и южный пылкий темперамент весьма выделяли молодую девушку из блеклой массы финно — угорских женщин, составлявших подавляющее большинство прекрасной половины населения столицы (кто знает питерских женщин, тот подтвердит справедливость этого замечания… Как бы там ни было, Александра Рыбаковская довольно быстро нашла себе жениха — Дубровина — и уже была готова сочетаться с ним браком, как вдруг ее привлек молодой изящный блондин — немец Лейхфельд. Александра отказалась от вполне надежной партии и отдалась воле романтических обстоятельств.
Шипунов подтвердил, что Александра Рыбаковская весьма тяготилась своего происхождения и обыкновенно не рассказывала о своем прошлом. Она предпочитала называться различными вымышленными именами, и когда ее ловили на лжи, она пыталась обратить происшедшее в невинную шутку.
Следует заметить, что в дореволюционной России именование себя не принадлежащим именем или званием, являлось тяжелым правонарушением и само по себе образовывало состав преступления. Т. е., явиться в гостиницу и записаться у портье «князем Голицыным», не являясь таковым на самом деле, значило встретить утро следующего дня в тюремной камере. Такая строгость вполне объяснима: общество, построенное по признакам вертикального сословного деления, должно было защищать себя от проходимцев, способных обратить против самого общества краеугольный принцип социального устройства.
Разоблачения Дубровина и Шипунова очень осложнили положение обвиняемой. Теперь она была виновата не только в том, что застрелила — вольно или невольно! — своего любовника; она показала себя упорной лгуньей, не останавливающейся ни перед чем, будь то обман полиции или Православной Церкви. Поведение Рыбаковской было настолько возмутительно — некрасивым, а главное — бессмысленным — что в какой — то момент возникли серьезные сомнения в ее умственном и психическом здоровьи. Действительно, каковы бы ни были обстоятельства ее детства и отрочества, Рыбаковская не имела никаких серьезных мотивов скрывать свое прошлое от полиции. Однако, на протяжении нескольких месяцев она пыталась обманывать органы дознания и с этой целью даже приняла повторное крещение! Что стояло за этим поведением: глупость? наивность? или болезненное растройство ума?
В июле 1866 г. Александру Рыбаковскую направили на психиатрическое освидетельствование. Она попала к профессору Антону Яковлевичу Крассовскому, ставшему впоследствии очень популярным, благодаря своим публичным лекциям по психиатрии.
Заключение психиатрической экспертизы было категоричным: Рыбаковская признавалась вменяемой, полностью отдающей себе отчет в совершаемых действиях. Склонность к мифотворчеству никак не могла быть объяснена инфантилизмом, недостатком развития или эмоциональной незрелостью. Александра Рыбаковская была оценена как личность сильная, незаурядная, интравертная (обращенная вглубь себя); она способна последовательно и логично придерживаться однажды принятого решения, что сильно препятствовало ее «расшифровке».
Т. о. получалось, что ее можно было предать суду.
В тюрьму Рыбаковская вернулась в апреле 1867 г. можно сказать знаменитой. Хотя с момента гибели Лейхфельда минуло более года, затянувшееся следствие не переставало находиться в поле зрения газет. Этому способствовал тот образ загадочной женщины — убийцы, который невольно складывался из прочтения бульварной прессы. В те времена не существовало понятия «женщина — вамп», но ему отчасти соответствовал образ роковой женщины, героини тогдашнего городского романса. Красивая Александра Рыбаковская казалась именно такой роковой женщиной — романтичной и загадочной.
Она могла выбрать себе адвоката и воспользовалась этим правом довольно удачно. Отвергнув нескольких малоизвестных защитников, искавших популярности на скандальном деле, она остановила свой выбор на Константине Константиновиче Арсеньеве, сыне известного географа и историка, академика К. И. Арсеньева. Несмотря на свою молодость — К. К.
Заявление Дубровина было, безусловно, очень важным и интересным. Прежде всего, полиция бросилась розыскивать упомянутого Шипунова. Такого человека действиетльно удалось найти и он весьма дополнил рассказ Дубровина.
Александра Рыбаковская действительно происходила из семьи мелкого чиновника, домашнего тирана и скопидома. Отданный под суд за многочисленные нарушения по службе, человек этот скрылся, бросив жену и детей совершенно без средств к существованию. Александра с сестрами уехала жить к бабушке в Шемаху (нынешний Дагестан), где провела семь лет — с 1857 г. по 1864 г. Затем она переехала в Астрахань, и чуть позже — в Петербург. Жгучая красота и южный пылкий темперамент весьма выделяли молодую девушку из блеклой массы финно — угорских женщин, составлявших подавляющее большинство прекрасной половины населения столицы (кто знает питерских женщин, тот подтвердит справедливость этого замечания… Как бы там ни было, Александра Рыбаковская довольно быстро нашла себе жениха — Дубровина — и уже была готова сочетаться с ним браком, как вдруг ее привлек молодой изящный блондин — немец Лейхфельд. Александра отказалась от вполне надежной партии и отдалась воле романтических обстоятельств.
Шипунов подтвердил, что Александра Рыбаковская весьма тяготилась своего происхождения и обыкновенно не рассказывала о своем прошлом. Она предпочитала называться различными вымышленными именами, и когда ее ловили на лжи, она пыталась обратить происшедшее в невинную шутку.
Следует заметить, что в дореволюционной России именование себя не принадлежащим именем или званием, являлось тяжелым правонарушением и само по себе образовывало состав преступления. Т. е., явиться в гостиницу и записаться у портье «князем Голицыным», не являясь таковым на самом деле, значило встретить утро следующего дня в тюремной камере. Такая строгость вполне объяснима: общество, построенное по признакам вертикального сословного деления, должно было защищать себя от проходимцев, способных обратить против самого общества краеугольный принцип социального устройства.
Разоблачения Дубровина и Шипунова очень осложнили положение обвиняемой. Теперь она была виновата не только в том, что застрелила — вольно или невольно! — своего любовника; она показала себя упорной лгуньей, не останавливающейся ни перед чем, будь то обман полиции или Православной Церкви. Поведение Рыбаковской было настолько возмутительно — некрасивым, а главное — бессмысленным — что в какой — то момент возникли серьезные сомнения в ее умственном и психическом здоровьи. Действительно, каковы бы ни были обстоятельства ее детства и отрочества, Рыбаковская не имела никаких серьезных мотивов скрывать свое прошлое от полиции. Однако, на протяжении нескольких месяцев она пыталась обманывать органы дознания и с этой целью даже приняла повторное крещение! Что стояло за этим поведением: глупость? наивность? или болезненное растройство ума?
В июле 1866 г. Александру Рыбаковскую направили на психиатрическое освидетельствование. Она попала к профессору Антону Яковлевичу Крассовскому, ставшему впоследствии очень популярным, благодаря своим публичным лекциям по психиатрии.
Заключение психиатрической экспертизы было категоричным: Рыбаковская признавалась вменяемой, полностью отдающей себе отчет в совершаемых действиях. Склонность к мифотворчеству никак не могла быть объяснена инфантилизмом, недостатком развития или эмоциональной незрелостью. Александра Рыбаковская была оценена как личность сильная, незаурядная, интравертная (обращенная вглубь себя); она способна последовательно и логично придерживаться однажды принятого решения, что сильно препятствовало ее «расшифровке».
Т. о. получалось, что ее можно было предать суду.
В тюрьму Рыбаковская вернулась в апреле 1867 г. можно сказать знаменитой. Хотя с момента гибели Лейхфельда минуло более года, затянувшееся следствие не переставало находиться в поле зрения газет. Этому способствовал тот образ загадочной женщины — убийцы, который невольно складывался из прочтения бульварной прессы. В те времена не существовало понятия «женщина — вамп», но ему отчасти соответствовал образ роковой женщины, героини тогдашнего городского романса. Красивая Александра Рыбаковская казалась именно такой роковой женщиной — романтичной и загадочной.
Она могла выбрать себе адвоката и воспользовалась этим правом довольно удачно. Отвергнув нескольких малоизвестных защитников, искавших популярности на скандальном деле, она остановила свой выбор на Константине Константиновиче Арсеньеве, сыне известного географа и историка, академика К. И. Арсеньева. Несмотря на свою молодость — К. К.
Страница 5 из 8
