Я не боюсь мышей

Веселее стало после того, как Рома умудрился надраться домашнего вина, купленного папой у соседа. Всяческие рукодельные напитки здесь продавали на каждом углу: виноград (и не только виноград) в теплом климате рос на ура. Вновь захныкавшую по потерянному свистку Сашу уложили спать час назад, и к этому времени все были уже хорошие.

Я растерянно вертела в руках стакан с недопитым напитком и пыталась вслушаться в весёлый треп отца и друга. Нить разговора я давно потеряла, но, судя по периодическим взрывам хохота, обсуждали что-то забавное. На меня алкоголь не производил должного эффекта. Просто хотелось спать.

За пределами жалкого пятачка, освещённого уличной лампой, тьма была такой густой, что казалось можно войти в неё, как в воду. Хор сверчков непрерывно пульсировал, как невидимый живой организм, наполняя прохладный воздух вибрацией. Где-то вдалеке слышался непрекращающийся шорох шоссе, иногда разрываемый рёвом проезжающей фуры. Мы сидели во дворе, и под лампой крутились мотыльки и всякие непонятные насекомые. В детстве мне нравилось наблюдать за ними и искать своих «любимых» — странных мотыльков с узкими крылышками, напоминавших мне букву«Т». В сентябре здесь появлялись самые удивительные создания — светлячки, мигающие своими зелёными неоновыми брюшками. Но я их давно не видела.

В какой-то момент болтовня стихла: папа поджег сигарету и закурил, невнимательно шаря взглядом по сторонам. Он не был пьян, хоть от трех литров сладкого вина осталась лишь половина, отец был устойчив к алкоголю и долго сохранял вид совершенно трезвого человека. На его все еще густую шевелюру приземлился мотылек и тут же улетел, оставив немного пыльцы на память. К моему удивлению (и к моей гордости) волосы у папы не седели и не выпадали с возрастом. От уголков глаз и рта уже бежали «добрые» морщинки, но он все равно выглядел значительно моложе своих лет.

Рому мой отец, в отличие от мамы, не очень любил. Я подозревала, что причина этой неприязни — мелочь — нестандартная внешность и вспыльчивый нрав парня. Но сейчас память благополучно дала сбой.

— Что, голова болит? — спросил папа.

Я оторвалась от созерцания содержимого стакана и посмотрела на родителя, не совсем понимая, о чем он.

— Что? — Растерянно сказала я. — Нет, не болит.

— А чего не допьешь тогда? Не нравится? — он кивнул в сторону напитка. Говорил он это с таким беспокойством, словно виноделом был сам, а я — главным дегустатором.

— Да что-то не впечатляет, — я перестала вертеть стакан и поставила его на стол.

— Так мы ведь так и не пришли к консенсусу, — вдруг оживился Рома.

Понятия не имею, о чем он, но вроде они о чем-то спорили.

— Да, не пришли, — папа поскреб затылок. Лицо его вдруг неописуемо просияло: — Я забыл! Я же мед привез! Липовый, самый вкусный мед. — Он встал и скрылся в доме. Что-что, а мёд папа любил.

Рома повернулся ко мне и отчего-то улыбнулся. Нет, с «надрался» я погорячилась, но окосел он изрядно, и меня это развеселило. Не каждый день видишь своего сурового руководителя в минуты слабости. Его зрачки, широкие от недостатка света, влажно блестели, на щеках играл румянец.

Папа вернулся, довольный как слон, поставил баночку на середину стола и уселся на скамейку.

— Вот! — С гордостью сказал он.

— Пап, да ну его, — поморщилась я.

— Фу ты вредная, Ритка! Отличный мёд! В нем же целое море витаминов. Ром, попробуй.

— Да я его тоже не особо люблю…

— Попробуй-попробуй, — настаивал папа.

— Это что, я вам надоел так своей болтовней? Так у меня же не то место слипнется…

— А ты его не туда суй, — вставила я.

Рома засмеялся. Смех у него был чистый, мальчишеский, словно ему было едва 15, а не почти 25. И заразительный.

— Я ждал этого момента, — заявил он. — Не стыдно издеваться над собственным хореографом? А то ведь и огребешь потом, а, Ритка?

— Это тебе должно быть стыдно, — фыркнула я.

Засмеялся и отец. Рома обнял меня за шею, подтянул к себе и поцеловал в висок. Перед глазами мелькнул браслет с кельтскими хитросплетениями непонятно чего с чёрт знает чем.

— Я тебя обожаю, — сказал он.

Я ткнула его локтем в бок и скорчила ироническую гримасу. Костистое запястье сильно давило мне на ключицу, несмотря на свитер — к вечеру опять стало холодно. За спиной вдруг послышалось рычание и яростное фырканье — Ахиллес вертелся у окошка подвала, что-то вынюхивая. Я прикрикнула на пса, но он не отреагировал, увлеченный своим занятием.

— Оставь его, — сказал папа. — Пусть охотится.

Не нравится мне эти охоты. Леська ни на чем не зацикливался настолько, чтобы не услышать свое имя. Через пару минут любимец, правда, успокоился и подошел клянчить объедки как ни в чем не бывало.

Стакан с вином я подвинула Роме — желания допить так и не появилось.