Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8373
Он поглядел на мою руку, вручил мне банку пантенола и на этом его реакция закончилась.
То ли дело мама. Она тут же начала носиться по дому, собирая всё, что теоретически должно было спасти меня от ожога. Если бы не новый чайник, за которым Рома успел сбегать в ближайший супермаркет, я бы предпочла отмолчаться. Нарочно он это сделал или нет, но прибор был больше похож на огнетушитель — такой же ярко-красный, кричащий о своем присутствии глянцевыми боками. Позже друг объяснил, что он надеялся отвлечь внимание таким образом, но сильно просчитался. Мама рассматривала чайник пару минут, потом заметила покалеченную плиту, а о покалеченной дочери умолчать не удалось. Вот уж что ей бросилось в глаза и отвлекло внимание на весь вечер.
Лучше бы за мной так ухажеры бегали, как она со всякими кремами. Терпеть не могу эту ненужную панику. Я попробовала сопротивляться, но бросила это бесполезное дело. Терпела, сколько могла, даже немного дольше, кое-как спаслась от перспективы быть замотанной в бинт и ушла спать. День сильно утомил меня, но из-за боли сон никак не шел. Таблетки аспирина ничуть не спасали, как и мамины примочки. Я ворочалась с бока на бок в ожидании сна. Такое дурацкое ощущение, словно пытаешься нырнуть в воду, но у тебя это никак не получается. У меня бывало такое нередко, если я слишком нервничаю, но сегодня причина была другая. Я снова завидовала сестренке, сладко посапывающей под боком, и скучала по тем временам, когда сама была ребенком.
Я слышала, как ушли спать родители, заперев Ахиллеса на веранде. Они тоже быстро заснули, и в комнатах застыла пустая тишина, разбавляемая лишь непрерывным стрекотанием сверчков на улице. Ухо быстро привыкло к этим однообразным звукам, и я стала различать на их фоне другие. Многие из них пугали меня, хотя и были безобидными.
Звон колокольчиков тоже был безобидным звуком, но был невозможным в этом доме. Это обстоятельство меня, мягко говоря, настораживало.
В голове крутились мысли о привидениях. Допустим, я в них поверила. Раньше я об этом не задумывалась. Могли ли они быть здесь? Могли. Здесь умерли прабабушка и прадедушка. Но причем тут колокольчик? Они что-то пытаются сказать? Раньше они себя никак не проявляли. Возможно подошел какой-то срок, полнолуние или что там еще…
А в здравом ли я уме вообще?
Обои затрещали, постепенно отклеиваясь от перепада температур и влажности. То же самое творилось со штукатуркой на потолке. Ахиллес на веранде побродил взад-вперед, цокая когтями, и улегся. Несколько раз скрипнул шкаф, жалуясь на нелегкую судьбу, вздрогнул хрусталь в серванте, испуганный проезжавшей фурой. Кажется, где-то заскреблась мышь.
Но все это было не так страшно. Больше всего я боялась услышать шуршание, которое издают двигающиеся по доске магниты.
Не знаю, сколько я лежала так в полузабытьи — чувство времени пропало. Я даже не могла сказать, удалось мне заснуть или нет. Я слышала, как по шоссе приближается очередная очень медленная и тяжелая фура. Гул ее двигателя все нарастал, но никак не мог достигнуть пика. Вот он уже превратился в слабые вибрации, которые заставляли стекла в окне слегка дрожать. Я уже собралась сунуть голову под подушку, чтобы не слышать их, как вдруг за стеной оживился пёс. Точнее, я не сразу поняла, что это он.
Послышался глухой удар, раз, второй. Когти яростно скребли линолеум, Леська захрипел, бросился на что-то. Только после третьего удара он издал полноценный рык. Посыпалась с низких полок посуда.
Я вскочила с постели и побежала к нему. Судя по всему, в кухню пробралась крыса, и пёс учуял ее. Он был молод и бестолков, поэтому не понимал, что охотиться нужно тихо. Первой мыслью было, что он перебудит весь дом, но за ней крылась другая, по-настоящему пугающая: он мог заразиться чумкой. Или бешенством.
Я открыла дверь, готовясь схватить его за ошейник, но от увиденного все мысли вышибло из головы. В бледно-сером лунном свете слабо различались сорванные вместе с карнизом занавески, битая посуда, куски пластикового плинтуса. Пол был залит какими-то серыми лужицами. Ахиллес не слышал меня. Он не услышал, потому что был занят. С истеричным рвением он рвал входную дверь зубами и когтями, захлёбываясь воем, если собаки вообще могут так выть. Куски дерматина и поролона трепыхались, точно вырванные кишки. Он стоял ко мне задом, и я видела лишь задние лапы и зажатый между ними хвост.
Проклятая фура все приближалась и никак не могла проехать.
И мне казалось, что гул делал пса еще злее.
Я нажала выключатель, и слишком яркий свет наполнил кухню. Вот тут меня настиг настоящий ужас: серые лужицы оказались кровавой пеной, размазанной по линолеуму собачьими лапами, осколки тарелок тоже были в крови — Ахиллес кидался и грыз их до того, как я зашла. А сейчас он понял, что кто-то зашёл. Он смотрел на меня: жуткие остекленевшие зрачки злобной куклы, приоткрытая пасть с глубокими порезами, из которой капала тягучая розовая слюна.
То ли дело мама. Она тут же начала носиться по дому, собирая всё, что теоретически должно было спасти меня от ожога. Если бы не новый чайник, за которым Рома успел сбегать в ближайший супермаркет, я бы предпочла отмолчаться. Нарочно он это сделал или нет, но прибор был больше похож на огнетушитель — такой же ярко-красный, кричащий о своем присутствии глянцевыми боками. Позже друг объяснил, что он надеялся отвлечь внимание таким образом, но сильно просчитался. Мама рассматривала чайник пару минут, потом заметила покалеченную плиту, а о покалеченной дочери умолчать не удалось. Вот уж что ей бросилось в глаза и отвлекло внимание на весь вечер.
Лучше бы за мной так ухажеры бегали, как она со всякими кремами. Терпеть не могу эту ненужную панику. Я попробовала сопротивляться, но бросила это бесполезное дело. Терпела, сколько могла, даже немного дольше, кое-как спаслась от перспективы быть замотанной в бинт и ушла спать. День сильно утомил меня, но из-за боли сон никак не шел. Таблетки аспирина ничуть не спасали, как и мамины примочки. Я ворочалась с бока на бок в ожидании сна. Такое дурацкое ощущение, словно пытаешься нырнуть в воду, но у тебя это никак не получается. У меня бывало такое нередко, если я слишком нервничаю, но сегодня причина была другая. Я снова завидовала сестренке, сладко посапывающей под боком, и скучала по тем временам, когда сама была ребенком.
Я слышала, как ушли спать родители, заперев Ахиллеса на веранде. Они тоже быстро заснули, и в комнатах застыла пустая тишина, разбавляемая лишь непрерывным стрекотанием сверчков на улице. Ухо быстро привыкло к этим однообразным звукам, и я стала различать на их фоне другие. Многие из них пугали меня, хотя и были безобидными.
Звон колокольчиков тоже был безобидным звуком, но был невозможным в этом доме. Это обстоятельство меня, мягко говоря, настораживало.
В голове крутились мысли о привидениях. Допустим, я в них поверила. Раньше я об этом не задумывалась. Могли ли они быть здесь? Могли. Здесь умерли прабабушка и прадедушка. Но причем тут колокольчик? Они что-то пытаются сказать? Раньше они себя никак не проявляли. Возможно подошел какой-то срок, полнолуние или что там еще…
А в здравом ли я уме вообще?
Обои затрещали, постепенно отклеиваясь от перепада температур и влажности. То же самое творилось со штукатуркой на потолке. Ахиллес на веранде побродил взад-вперед, цокая когтями, и улегся. Несколько раз скрипнул шкаф, жалуясь на нелегкую судьбу, вздрогнул хрусталь в серванте, испуганный проезжавшей фурой. Кажется, где-то заскреблась мышь.
Но все это было не так страшно. Больше всего я боялась услышать шуршание, которое издают двигающиеся по доске магниты.
Не знаю, сколько я лежала так в полузабытьи — чувство времени пропало. Я даже не могла сказать, удалось мне заснуть или нет. Я слышала, как по шоссе приближается очередная очень медленная и тяжелая фура. Гул ее двигателя все нарастал, но никак не мог достигнуть пика. Вот он уже превратился в слабые вибрации, которые заставляли стекла в окне слегка дрожать. Я уже собралась сунуть голову под подушку, чтобы не слышать их, как вдруг за стеной оживился пёс. Точнее, я не сразу поняла, что это он.
Послышался глухой удар, раз, второй. Когти яростно скребли линолеум, Леська захрипел, бросился на что-то. Только после третьего удара он издал полноценный рык. Посыпалась с низких полок посуда.
Я вскочила с постели и побежала к нему. Судя по всему, в кухню пробралась крыса, и пёс учуял ее. Он был молод и бестолков, поэтому не понимал, что охотиться нужно тихо. Первой мыслью было, что он перебудит весь дом, но за ней крылась другая, по-настоящему пугающая: он мог заразиться чумкой. Или бешенством.
Я открыла дверь, готовясь схватить его за ошейник, но от увиденного все мысли вышибло из головы. В бледно-сером лунном свете слабо различались сорванные вместе с карнизом занавески, битая посуда, куски пластикового плинтуса. Пол был залит какими-то серыми лужицами. Ахиллес не слышал меня. Он не услышал, потому что был занят. С истеричным рвением он рвал входную дверь зубами и когтями, захлёбываясь воем, если собаки вообще могут так выть. Куски дерматина и поролона трепыхались, точно вырванные кишки. Он стоял ко мне задом, и я видела лишь задние лапы и зажатый между ними хвост.
Проклятая фура все приближалась и никак не могла проехать.
И мне казалось, что гул делал пса еще злее.
Я нажала выключатель, и слишком яркий свет наполнил кухню. Вот тут меня настиг настоящий ужас: серые лужицы оказались кровавой пеной, размазанной по линолеуму собачьими лапами, осколки тарелок тоже были в крови — Ахиллес кидался и грыз их до того, как я зашла. А сейчас он понял, что кто-то зашёл. Он смотрел на меня: жуткие остекленевшие зрачки злобной куклы, приоткрытая пасть с глубокими порезами, из которой капала тягучая розовая слюна.
Страница 29 из 61
