Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8380
Но в любом случае нужно добраться до родных раньше, чем проклятый дым.
Нет! Не туда! В другую сторону! Рита, стой, не ходи туда! Не трогай их, слышишь?! НЕ ТРОГАЙ!
Парень кидается вслед за девушкой, но не поспевает за ней. Ему тяжело дышать, кожаные браслеты на руках впиваются и жгут кожу, как раскаленный металл. То, что каким-то образом вылезло из его прошлого, искажало старый дом, мяло и вытягивало его, как резиновую фигурку. Не сумев убить парня, оно силилось заглотить то, к чему он был привязан. Только ради того, чтобы насытить бездонное брюхо.
Залитый липкий линолеум, битые тарелки, оторванный порог — в два шага я проскочила узкую кухню. Звякнул испорченный поводок на ручке. Темнота комнаты — да, вот он маленький комочек на постели, моя спящая сестра. Они никуда не убежали, здесь не было слышно ни гула, ни свиста — ведь стены слишком толстые. Я бросила взгляд на проход в соседнюю комнату-родители тоже здесь, они спят. Нужно только разбудить их и я вернусь из этого кошмара. А может и не вернусь. Мне все равно, лишь не быть одной.
Я просунула руку под бок сестрёнки, чтобы взять её на руки и разбудить поцелуем в лоб, но проснувшиеся тёплые чувства разорвал в клочья ужас. Кожа Саши была холодной, как стена, а сама она никак не реагировала ни на зов, ни на прикосновения. Она умерла.
Он не успел. Когда парень зашел в комнату, девушка сидела на кровати, поджав ноги, и пыталась приподнять свою маленькую сестру. Он знал, что тело ребёнка было безжизненным. Лицо его подруги стало серым, она как-то разом постарела на два десятка лет. Её фигура закаменела, дыхание прервалось. Это был плохой знак. Если она сейчас умрет, это будет по его вине. Все происходящее было по его вине.
Меня словно ударили в живот и ударом вытолкнули все живое, что было во мне. Возможно, вся моя жизнь заключалась в этом маленьком ребёнке, закутавшемся в простынь. Я никогда не думала об этом раньше, поняла только сейчас. Как я могла оставить ее одну в комнате, когда метром ниже разрастался такой ужас.
Мне снова захотелось куда-нибудь исчезнуть, на этот раз по-настоящему. Пусть в комнату сейчас ворвется Ахиллес и разорвет меня в клочья, случится сердечный приступ, да что угодно, лишь бы не чувствовать эту сосущую пустоту внутри.
Моих плеч осторожно коснулись руки, казавшиеся горячими на фоне холода комнаты.
Нет, нет, она не умерла! Здесь же так холодно, а Саша укрыта лишь жалкой простынкой, она замерзла. Я согрею ее, и все будет в порядке. В моей семье не мог никто умереть, со мной не может такое случиться.
Я потянулась к спящей сестрёнке, чтобы обнять её, но Рома вдруг резко дернул меня и повернул лицом к себе. Он был очень бледным, почти прозрачным. Я хотела объяснить ему, что Саше холодно, чтобы он принес одеяло, но произносила только какие-то нечленораздельные звуки. Язык онемел и не слушался, а Рома не желал понимать меня, он только давил мне на спину, прижимая к себе. Я упиралась руками ему в грудь и вырывалась, но он был сильнее. Меня это злило. Он, взрослый человек, был напуган, как ребёнок и мешал мне. Я повернула голову к сестре и позвала ее, в надежде, что она все-таки проснется. Она не двигалась. В обожженной ладони в который раз вспыхнула дикая боль — друг нарочно сжал ее.
— Смотри на меня, — оказывается, все это время он что-то говорил, но я не слышала. — Эй!
Рома перехватил меня одной рукой поперёк спины, а другой насильно повернул к себе за подбородок. Звук его голоса — звук из спокойного тихого прошлого, которое навсегда исчезло, стало далёким, как горизонт, прорезал звенящую в ушах вату, заставил меня успокоиться и перестать вырываться. На мертвенно-бледном лбу застыли капли испарины. Зрачки были крошечными, со спичечную головку, хотя кругом было довольно темно. Я не придала этому значения. Пальцы, сжимавшие мой подбородок, были горячими, как будто у их владельца была лихорадка. Его душила сильная одышка.
— Слышишь меня? Слышишь? — Он пристально вглядывался в мои глаза, словно боясь увидеть в них что-то.
Я слабо кивнула. К горлу подкатывали тоскливые слезы. Мне хотелось вернуться обратно во вчерашний день, когда все были живы.
Краем глаза я заметила что-то справа от себя. И слева. И вверху. И под ногами. Весь мир находился в непрерывном движении, меняясь, словно сумасшедший хамелеон. Дверные проемы превратились в уродливые мавританские арки, картины и мебель изгибались, кривились в невообразимые фигуры, росли и уменьшались. Лица на настенных фотографиях превратились в уродливые маски, скалящие зубы, с выжженными глазами. Пол прогнулся, закачался, и я с ужасом увидела ту же зыбь, что и в подвале. Воздух сгустился, заполняя уши надвигающимся шепотом, в котором теперь слышалась остервенелая злоба. В потолке появились разрывы, черные скользкие поры, каждая из которых превращалась в беззубый рот, поглощавший реальность, как сладкий кисель.
Нет! Не туда! В другую сторону! Рита, стой, не ходи туда! Не трогай их, слышишь?! НЕ ТРОГАЙ!
Парень кидается вслед за девушкой, но не поспевает за ней. Ему тяжело дышать, кожаные браслеты на руках впиваются и жгут кожу, как раскаленный металл. То, что каким-то образом вылезло из его прошлого, искажало старый дом, мяло и вытягивало его, как резиновую фигурку. Не сумев убить парня, оно силилось заглотить то, к чему он был привязан. Только ради того, чтобы насытить бездонное брюхо.
Залитый липкий линолеум, битые тарелки, оторванный порог — в два шага я проскочила узкую кухню. Звякнул испорченный поводок на ручке. Темнота комнаты — да, вот он маленький комочек на постели, моя спящая сестра. Они никуда не убежали, здесь не было слышно ни гула, ни свиста — ведь стены слишком толстые. Я бросила взгляд на проход в соседнюю комнату-родители тоже здесь, они спят. Нужно только разбудить их и я вернусь из этого кошмара. А может и не вернусь. Мне все равно, лишь не быть одной.
Я просунула руку под бок сестрёнки, чтобы взять её на руки и разбудить поцелуем в лоб, но проснувшиеся тёплые чувства разорвал в клочья ужас. Кожа Саши была холодной, как стена, а сама она никак не реагировала ни на зов, ни на прикосновения. Она умерла.
Он не успел. Когда парень зашел в комнату, девушка сидела на кровати, поджав ноги, и пыталась приподнять свою маленькую сестру. Он знал, что тело ребёнка было безжизненным. Лицо его подруги стало серым, она как-то разом постарела на два десятка лет. Её фигура закаменела, дыхание прервалось. Это был плохой знак. Если она сейчас умрет, это будет по его вине. Все происходящее было по его вине.
Меня словно ударили в живот и ударом вытолкнули все живое, что было во мне. Возможно, вся моя жизнь заключалась в этом маленьком ребёнке, закутавшемся в простынь. Я никогда не думала об этом раньше, поняла только сейчас. Как я могла оставить ее одну в комнате, когда метром ниже разрастался такой ужас.
Мне снова захотелось куда-нибудь исчезнуть, на этот раз по-настоящему. Пусть в комнату сейчас ворвется Ахиллес и разорвет меня в клочья, случится сердечный приступ, да что угодно, лишь бы не чувствовать эту сосущую пустоту внутри.
Моих плеч осторожно коснулись руки, казавшиеся горячими на фоне холода комнаты.
Нет, нет, она не умерла! Здесь же так холодно, а Саша укрыта лишь жалкой простынкой, она замерзла. Я согрею ее, и все будет в порядке. В моей семье не мог никто умереть, со мной не может такое случиться.
Я потянулась к спящей сестрёнке, чтобы обнять её, но Рома вдруг резко дернул меня и повернул лицом к себе. Он был очень бледным, почти прозрачным. Я хотела объяснить ему, что Саше холодно, чтобы он принес одеяло, но произносила только какие-то нечленораздельные звуки. Язык онемел и не слушался, а Рома не желал понимать меня, он только давил мне на спину, прижимая к себе. Я упиралась руками ему в грудь и вырывалась, но он был сильнее. Меня это злило. Он, взрослый человек, был напуган, как ребёнок и мешал мне. Я повернула голову к сестре и позвала ее, в надежде, что она все-таки проснется. Она не двигалась. В обожженной ладони в который раз вспыхнула дикая боль — друг нарочно сжал ее.
— Смотри на меня, — оказывается, все это время он что-то говорил, но я не слышала. — Эй!
Рома перехватил меня одной рукой поперёк спины, а другой насильно повернул к себе за подбородок. Звук его голоса — звук из спокойного тихого прошлого, которое навсегда исчезло, стало далёким, как горизонт, прорезал звенящую в ушах вату, заставил меня успокоиться и перестать вырываться. На мертвенно-бледном лбу застыли капли испарины. Зрачки были крошечными, со спичечную головку, хотя кругом было довольно темно. Я не придала этому значения. Пальцы, сжимавшие мой подбородок, были горячими, как будто у их владельца была лихорадка. Его душила сильная одышка.
— Слышишь меня? Слышишь? — Он пристально вглядывался в мои глаза, словно боясь увидеть в них что-то.
Я слабо кивнула. К горлу подкатывали тоскливые слезы. Мне хотелось вернуться обратно во вчерашний день, когда все были живы.
Краем глаза я заметила что-то справа от себя. И слева. И вверху. И под ногами. Весь мир находился в непрерывном движении, меняясь, словно сумасшедший хамелеон. Дверные проемы превратились в уродливые мавританские арки, картины и мебель изгибались, кривились в невообразимые фигуры, росли и уменьшались. Лица на настенных фотографиях превратились в уродливые маски, скалящие зубы, с выжженными глазами. Пол прогнулся, закачался, и я с ужасом увидела ту же зыбь, что и в подвале. Воздух сгустился, заполняя уши надвигающимся шепотом, в котором теперь слышалась остервенелая злоба. В потолке появились разрывы, черные скользкие поры, каждая из которых превращалась в беззубый рот, поглощавший реальность, как сладкий кисель.
Страница 35 из 61
