Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8381
Обои вздулись, наполнившись чем-то изнутри, в некоторых пропитались и потемнели, на стыках разошлись и изрыгнули из себя темную густую жидкость. Я не понимала что это, пока по постельному белью не расползлось алое пятно.
Кровь. Опять кровь.
Рома сжал мне челюсть, привлекая внимание. Боль вернула утекающее сознание. Я беззвучно всхлипнула.
— Рита! — жестко сказал он. Но потом голос чуть смягчился. — Я здесь, перед тобой. Пока я рядом, ничто не тронет тебя. Все в порядке…
Он хотел договорить, но замолк на середине фразы и конвульсивно повернул голову в сторону комнаты родителей. Я попыталась сказать, что ничего не в порядке, что здесь творится что-то ужасное. Что Саше очень холодно. Что воздух вокруг заполнен шёпотом. Что кошмар окружает нас со всех сторон. Но я никак не могла произнести не слова — всхлипы прерывали дыхание, делили слова на отдельные невнятные звуки. Голова кружилась от недостатка кислорода, а может, от его избытка. Рома не стал слушать — вместо этого он сильнее прижал меня к себе, закрывая от чего-то. Я не понимала, что он делает. Нужно было унести Сашу и бежать самим, а вместо этого мы жались друг к другу, как испуганные щенки.
— Слушай меня, — строго произнес Рома. — Что бы ни случилось, что бы ты ни услышала, что бы тебе не показалось, пусть даже самое ужасное — не смотри по сторонам, не поднимай головы. Ничего не произойдет, пока ты рядом со мной. Я всё расскажу тебе, только не смотри по сторонам.
— Н… не-т… С… аш… а, — выдавила я из себя, но договорить так и не успела.
Горячая ладонь легла мне на затылок. Я чувствовала бешеный и неровный стук сердца — то ли своего, то ли друга, я не могла разобрать. В воздухе клубилось что-то чудовищное, не поддающееся логическому объяснению. Было ужасно холодно; Ромино ухо с серебряными кольцами — единственное, что я могла видеть — покрылось изморозью, каждый его тяжелый выдох касался моей кожи и оседал на ней ледяными кристалликами. Что-то металось вокруг нас, что-то не живое и не мёртвое, зависшее между этими двумя состояниями, как потерянные космонавты в невесомости. Голоса стали совсем чёткими — им можно было дать пол и возраст, они вскрикивали, плакали, смеялись, но всё шепотом, словно боясь разбудить кого-то. Они говорили каждый своё, но только несколько слов, повторяя их тысячу раз без устали — бесчисленные магнитофоны, крутящие одну и ту же плёнку. Свист перерос в гудение самолётной турбины.
На фоне всей этой вакханалии появился новый звук. Не знаю когда, но в один момент я просто осознала, что он есть, вполне знакомый любому человеку. Но сейчас он почему-то показался неописуемо ужасным, зависшим во времени, ни от чего не зависимым и чужим. Он заставлял меня вздрагивать даже много лет спустя. Звук чего-то капающего на пол. Крупные, шлепающие капли, разбрасывающие вокруг себя вереницу крошечных брызг.
Нечто вползало в комнату. Вползало медленно, вталкивая перед собой отвердевший вибрирующий воздух. Конечно, это были никакие не вибрации, и вряд ли что-то ползло. Слова оказываются слишком ничтожными, когда пытаешься описать то, что не поддается описанию. То, на что ты боишься смотреть, потому что знаешь, что в ту же минуту сойдешь с ума. То, что лишь чувствуешь чем-то бестелесным, может, шестым чувством или внутренним зрением, которое не дает картинки, а только щекочет разум. Нечто наступало. Всепоглощающий ужас накрыл меня с головой, точно гнилая вода. Он ударил в живот, помчался в голову, наполнив тело жидким азотом вместо крови. Я уже не помнила ни о сестре, ни о родителях, я знала только одно — нужно куда-то бежать. Не бесцельно и опрометчиво, а за чем-то очень нужным, необходимым. Я не знала, что это, но точно осознавала его жизненную необходимость. Я вырывалась — от неожиданной нагрузки заныли мышцы, но мои усилия казались слабыми и бесполезными. Рома вцепился в меня железной хваткой, сковывая движения, практически не давал пошевельнуться. При последнем рывке, в который я вложила все оставшиеся силы, у меня появилось сильное головокружение. В затылке возникло ощущение, словно кто-то медленно и осторожно тянет меня за волосы. Они послушно покидали свои места, как будто кожа на моей голове превратилась в дешевый парик, но тянущий никак не мог вырвать их. Они тянулись и тянулись, на многие километры, точно были намотаны на мой воспалённый мозг как на рыболовную катушку. Они утягивали за собой моё сознание. Оно погасло, словно лампа, на которой кто-то нарочито медленно прикручивал подачу керосина. Слабость захватила голову в последнюю очередь, разлившись по ногам, телу, рукам, шее.
Последним, что я услышала, были все те же капли, разбивающиеся об линолеум.
V. Раскрываем карты.
— Где Саша?
— Она в ванной, купает кукол. Позвать?
— Нет-нет. Потише. Смотри-ка…
— Боже! Где ты его взял?
— Нашел в подвале. Там все залито к чертям.
— Это собаки? Какой кошмар!
Кровь. Опять кровь.
Рома сжал мне челюсть, привлекая внимание. Боль вернула утекающее сознание. Я беззвучно всхлипнула.
— Рита! — жестко сказал он. Но потом голос чуть смягчился. — Я здесь, перед тобой. Пока я рядом, ничто не тронет тебя. Все в порядке…
Он хотел договорить, но замолк на середине фразы и конвульсивно повернул голову в сторону комнаты родителей. Я попыталась сказать, что ничего не в порядке, что здесь творится что-то ужасное. Что Саше очень холодно. Что воздух вокруг заполнен шёпотом. Что кошмар окружает нас со всех сторон. Но я никак не могла произнести не слова — всхлипы прерывали дыхание, делили слова на отдельные невнятные звуки. Голова кружилась от недостатка кислорода, а может, от его избытка. Рома не стал слушать — вместо этого он сильнее прижал меня к себе, закрывая от чего-то. Я не понимала, что он делает. Нужно было унести Сашу и бежать самим, а вместо этого мы жались друг к другу, как испуганные щенки.
— Слушай меня, — строго произнес Рома. — Что бы ни случилось, что бы ты ни услышала, что бы тебе не показалось, пусть даже самое ужасное — не смотри по сторонам, не поднимай головы. Ничего не произойдет, пока ты рядом со мной. Я всё расскажу тебе, только не смотри по сторонам.
— Н… не-т… С… аш… а, — выдавила я из себя, но договорить так и не успела.
Горячая ладонь легла мне на затылок. Я чувствовала бешеный и неровный стук сердца — то ли своего, то ли друга, я не могла разобрать. В воздухе клубилось что-то чудовищное, не поддающееся логическому объяснению. Было ужасно холодно; Ромино ухо с серебряными кольцами — единственное, что я могла видеть — покрылось изморозью, каждый его тяжелый выдох касался моей кожи и оседал на ней ледяными кристалликами. Что-то металось вокруг нас, что-то не живое и не мёртвое, зависшее между этими двумя состояниями, как потерянные космонавты в невесомости. Голоса стали совсем чёткими — им можно было дать пол и возраст, они вскрикивали, плакали, смеялись, но всё шепотом, словно боясь разбудить кого-то. Они говорили каждый своё, но только несколько слов, повторяя их тысячу раз без устали — бесчисленные магнитофоны, крутящие одну и ту же плёнку. Свист перерос в гудение самолётной турбины.
На фоне всей этой вакханалии появился новый звук. Не знаю когда, но в один момент я просто осознала, что он есть, вполне знакомый любому человеку. Но сейчас он почему-то показался неописуемо ужасным, зависшим во времени, ни от чего не зависимым и чужим. Он заставлял меня вздрагивать даже много лет спустя. Звук чего-то капающего на пол. Крупные, шлепающие капли, разбрасывающие вокруг себя вереницу крошечных брызг.
Нечто вползало в комнату. Вползало медленно, вталкивая перед собой отвердевший вибрирующий воздух. Конечно, это были никакие не вибрации, и вряд ли что-то ползло. Слова оказываются слишком ничтожными, когда пытаешься описать то, что не поддается описанию. То, на что ты боишься смотреть, потому что знаешь, что в ту же минуту сойдешь с ума. То, что лишь чувствуешь чем-то бестелесным, может, шестым чувством или внутренним зрением, которое не дает картинки, а только щекочет разум. Нечто наступало. Всепоглощающий ужас накрыл меня с головой, точно гнилая вода. Он ударил в живот, помчался в голову, наполнив тело жидким азотом вместо крови. Я уже не помнила ни о сестре, ни о родителях, я знала только одно — нужно куда-то бежать. Не бесцельно и опрометчиво, а за чем-то очень нужным, необходимым. Я не знала, что это, но точно осознавала его жизненную необходимость. Я вырывалась — от неожиданной нагрузки заныли мышцы, но мои усилия казались слабыми и бесполезными. Рома вцепился в меня железной хваткой, сковывая движения, практически не давал пошевельнуться. При последнем рывке, в который я вложила все оставшиеся силы, у меня появилось сильное головокружение. В затылке возникло ощущение, словно кто-то медленно и осторожно тянет меня за волосы. Они послушно покидали свои места, как будто кожа на моей голове превратилась в дешевый парик, но тянущий никак не мог вырвать их. Они тянулись и тянулись, на многие километры, точно были намотаны на мой воспалённый мозг как на рыболовную катушку. Они утягивали за собой моё сознание. Оно погасло, словно лампа, на которой кто-то нарочито медленно прикручивал подачу керосина. Слабость захватила голову в последнюю очередь, разлившись по ногам, телу, рукам, шее.
Последним, что я услышала, были все те же капли, разбивающиеся об линолеум.
V. Раскрываем карты.
— Где Саша?
— Она в ванной, купает кукол. Позвать?
— Нет-нет. Потише. Смотри-ка…
— Боже! Где ты его взял?
— Нашел в подвале. Там все залито к чертям.
— Это собаки? Какой кошмар!
Страница 36 из 61
