Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8382
— Нет, не собаки. Какой-то шутник сломал петли замка и бросил его там. Какая же дрянь… надо бы убрать там, пока не завонялось. Голова оторвана…
— Убери! Если Саша или Рита увидят, тут будет истерика! У меня уже начинается.
— Да не ори ты… всего лишь дохлое животное. Хотя, если я найду весельчака, который это сделал, выбью ему все зубы. Навеселился, скотина… башку веревкой оторвали, судя по всему… машиной, может…
— Олег, сейчас же убери его! Закопай в саду, только чтобы пес не нашел! Мне дурно…
— Блин, да это просто мертвый енот! Какой-то придурок поиздевался над ним, но это не делает его монстром! Тьфу, женщины…
Голоса родителей вклинились в пелену моего сна, заставив его прерваться. Утреннее солнце растекалось жизнерадостными лужицами по смятой простыне и полированному боку стола-книжки. Под окном прошелестели папины шаги — здесь их всегда было слышно так хорошо, точно кто-то ходил прямо по твоим мозгам. Я приподнялась на локте — голова гудела, в мышцах было странное ощущение тяжести, похожее на то, что бывало после трудных репетиций. Я смутно ощущала, что что-то произошло, что-то тяготящее меня, но никак не могла вспомнить, что. Мысль крутилась и ускользала, как перевернутая игральная карта на столе, которую ты никак не можешь ухватить.
Я потерла лицо ладонью, пытаясь содрать навязчивое ощущение подавленности. В разговор родителей я не вслушивалась и не была уверена, что он не являлся окончанием мутного, тяжелого сна. Когда мои глаза окончательно открылись и стали адекватно отражать реальность, я заметила в соседней комнате Рому. Он сидел на шпагате и тянулся к правой ступне — одна из рядовых разминок, которые он повторял с маниакальным рвением. Растяжка у него была практически балетная, но давалась ему с трудом — мышцы быстро теряли форму и требовали постоянных нагрузок. Мне вспомнился Тигр, который время от времени тягал какое-нибудь железо и при этом всегда был в одной поре — сто килограммов мускулатуры на почти два метра роста. Но был у него один существенный минус — Колосс сильно терял в гибкости, он не мог даже сомкнуть руки за спиной, в то время как Рома легко дотягивался до своих запястий.
Мне любая растяжка давалась легко. Чувство превосходства автоматически приподнимало настроение, хотя злорадствовать было стыдно. Я слезла с кровати, убрала с лица челку, пытаясь вспомнить, где последний раз бросила расческу. Каждый раз я ругала себя за манеру оставлять вещи «там, где и всегда». То есть, где угодно. Надо чтобы меня ругал кто-нибудь другой. Сама себе я, видимо, не авторитет. В комнате её не было, и я собиралась поискать на кухне, открыла дверь, которая тут же звякнула своим бесполезным крючком и чем-то еще. Чем-то, что отозвалось в памяти болезненным эхом, пробуждая ее от недолгого забытья. Кто-то осторожно взял меня за локоть. Я вздрогнула и обернулась: Рома смотрел на меня с таким испугом и тревогой, что я сначала не узнала его, но потом лицо вновь приобрело привычную непроницаемую жесткость. Он толкнул дверь, приложил палец к губам и шикнул на меня, словно только что поделился жутким секретом. Затем он шагнул через порог вперед меня и улыбнулся как ни в чем не бывало.
— Барыня проснулась! Ковры сюда! — заявил он.
Я стояла на том же месте и чувствовала, как от щёк убегает кровь, делая их бледными и холодными. То смутное воспоминание, что слабо зудело в мозгу, вдруг разом навалилось на меня, как огромный валун. Тени безотчетного, неконтролируемого страха медленно надвинулись на меня, словно умершее «вчера» вдруг заглянуло в цветущее«сегодня». Они затмили собой всё, отравили собой настоящее, как одна капля яда отравляет всю воду в колодце. Сердце на мгновение застыло любопытным зевакой, который вглядывается в толпу, пытаясь разглядеть драку. Рома вывел меня из оцепенения, схватив за все ту же злосчастную руку, которую я обожгла вчера. Это неправда, что эмоциональная боль сильнее боли физической — наш мозг такая меркантильная вещь, которая куда больше переживает за сохранность своей костяной клетки, чем души. Я отдёрнула руку, и мы разыграли сценку дружеской грызни. Мама разняла нас и предложила мне завтрак, но есть совсем не хотелось. Ощущение было такое, словно в горло затолкали гнилую тряпку. Я вытурила из санузла сестрёнку, еле сдержавшись, чтобы не разреветься, стиснув ее в объятиях. Все казалось таким спокойным… словно ничего и не случилось, и я не знала во что верить: в прошлое или в настоящее. Сотни вопросов роились в голове, точно взволнованные пчелы, и каждый имел свое жало, свою страшную и неразрешимую часть. Я встала под душ и нарочно включила холодную воду. Ледяные струи на время распугали мысли и прояснили сознание. Я почти заставила себя поверить в то, что это был чрезмерно реалистичный сон. Просто вчера я слишком много времени провела на солнце, вот жара и дала эффект.
Стараясь подавить глупые и навязчивые страхи, я вышла на крыльцо. Лазурный купол как всегда поражал своей чистотой.
— Убери! Если Саша или Рита увидят, тут будет истерика! У меня уже начинается.
— Да не ори ты… всего лишь дохлое животное. Хотя, если я найду весельчака, который это сделал, выбью ему все зубы. Навеселился, скотина… башку веревкой оторвали, судя по всему… машиной, может…
— Олег, сейчас же убери его! Закопай в саду, только чтобы пес не нашел! Мне дурно…
— Блин, да это просто мертвый енот! Какой-то придурок поиздевался над ним, но это не делает его монстром! Тьфу, женщины…
Голоса родителей вклинились в пелену моего сна, заставив его прерваться. Утреннее солнце растекалось жизнерадостными лужицами по смятой простыне и полированному боку стола-книжки. Под окном прошелестели папины шаги — здесь их всегда было слышно так хорошо, точно кто-то ходил прямо по твоим мозгам. Я приподнялась на локте — голова гудела, в мышцах было странное ощущение тяжести, похожее на то, что бывало после трудных репетиций. Я смутно ощущала, что что-то произошло, что-то тяготящее меня, но никак не могла вспомнить, что. Мысль крутилась и ускользала, как перевернутая игральная карта на столе, которую ты никак не можешь ухватить.
Я потерла лицо ладонью, пытаясь содрать навязчивое ощущение подавленности. В разговор родителей я не вслушивалась и не была уверена, что он не являлся окончанием мутного, тяжелого сна. Когда мои глаза окончательно открылись и стали адекватно отражать реальность, я заметила в соседней комнате Рому. Он сидел на шпагате и тянулся к правой ступне — одна из рядовых разминок, которые он повторял с маниакальным рвением. Растяжка у него была практически балетная, но давалась ему с трудом — мышцы быстро теряли форму и требовали постоянных нагрузок. Мне вспомнился Тигр, который время от времени тягал какое-нибудь железо и при этом всегда был в одной поре — сто килограммов мускулатуры на почти два метра роста. Но был у него один существенный минус — Колосс сильно терял в гибкости, он не мог даже сомкнуть руки за спиной, в то время как Рома легко дотягивался до своих запястий.
Мне любая растяжка давалась легко. Чувство превосходства автоматически приподнимало настроение, хотя злорадствовать было стыдно. Я слезла с кровати, убрала с лица челку, пытаясь вспомнить, где последний раз бросила расческу. Каждый раз я ругала себя за манеру оставлять вещи «там, где и всегда». То есть, где угодно. Надо чтобы меня ругал кто-нибудь другой. Сама себе я, видимо, не авторитет. В комнате её не было, и я собиралась поискать на кухне, открыла дверь, которая тут же звякнула своим бесполезным крючком и чем-то еще. Чем-то, что отозвалось в памяти болезненным эхом, пробуждая ее от недолгого забытья. Кто-то осторожно взял меня за локоть. Я вздрогнула и обернулась: Рома смотрел на меня с таким испугом и тревогой, что я сначала не узнала его, но потом лицо вновь приобрело привычную непроницаемую жесткость. Он толкнул дверь, приложил палец к губам и шикнул на меня, словно только что поделился жутким секретом. Затем он шагнул через порог вперед меня и улыбнулся как ни в чем не бывало.
— Барыня проснулась! Ковры сюда! — заявил он.
Я стояла на том же месте и чувствовала, как от щёк убегает кровь, делая их бледными и холодными. То смутное воспоминание, что слабо зудело в мозгу, вдруг разом навалилось на меня, как огромный валун. Тени безотчетного, неконтролируемого страха медленно надвинулись на меня, словно умершее «вчера» вдруг заглянуло в цветущее«сегодня». Они затмили собой всё, отравили собой настоящее, как одна капля яда отравляет всю воду в колодце. Сердце на мгновение застыло любопытным зевакой, который вглядывается в толпу, пытаясь разглядеть драку. Рома вывел меня из оцепенения, схватив за все ту же злосчастную руку, которую я обожгла вчера. Это неправда, что эмоциональная боль сильнее боли физической — наш мозг такая меркантильная вещь, которая куда больше переживает за сохранность своей костяной клетки, чем души. Я отдёрнула руку, и мы разыграли сценку дружеской грызни. Мама разняла нас и предложила мне завтрак, но есть совсем не хотелось. Ощущение было такое, словно в горло затолкали гнилую тряпку. Я вытурила из санузла сестрёнку, еле сдержавшись, чтобы не разреветься, стиснув ее в объятиях. Все казалось таким спокойным… словно ничего и не случилось, и я не знала во что верить: в прошлое или в настоящее. Сотни вопросов роились в голове, точно взволнованные пчелы, и каждый имел свое жало, свою страшную и неразрешимую часть. Я встала под душ и нарочно включила холодную воду. Ледяные струи на время распугали мысли и прояснили сознание. Я почти заставила себя поверить в то, что это был чрезмерно реалистичный сон. Просто вчера я слишком много времени провела на солнце, вот жара и дала эффект.
Стараясь подавить глупые и навязчивые страхи, я вышла на крыльцо. Лазурный купол как всегда поражал своей чистотой.
Страница 37 из 61
