Я не боюсь мышей

Солнце неумолимо клонилось к горизонту, и несколько его лучей пробились сквозь ветки кустов, освещая морду Ахиллеса, заглядывая в щёлки между веками, наполняя глазницы кроваво-красным светом и окрашивая алым его шкуру. Казалось, пса только что макнули головой в бочку со свежей кровью.

Говорят, мёртвые похожи на спящих, которые вот-вот проснутся. Но Ахиллес так не выглядел. Почему-то при взгляде на него сразу становилось понятно, что он мёртв. Может, это относится только к людям.

Я замешкалась от этих мыслей, и Рома нетерпеливо повлёк меня за собой. Он вёл себя так, словно ничего серьёзного и не произошло, и мне казалось это странным. Он и так был мрачным, но не проявить ровным счётом никаких эмоций было верхом равнодушия. Это граничило с садизмом. Хотя с другой стороны кто-то из нас должен быть хладнокровным.

Мы остановились у спуска в подвал. Едва я увидела его тёмный зев со щербатыми зубами-ступеньками, позвоночник тут же покрылся инеем. Робкая надежда, что мне не придется туда спускаться, затрепетала в мозгу, как свеча на ветру. Внутри дома будто бы царила тишина, но звуки из помещения всегда слабо доносились на улицу, поэтому нельзя было точно утверждать, что там никого нет. Я оглянулась назад, туда, откуда мы пришли. Ощущение было такое, словно в дороге я провела никак не меньше часа, но «кладбище» всё равно было катастрофически близко, на расстоянии одного шага. И почему-то это расстояние пугало меня гораздо больше, чем если бы я находилась рядом с мёртвым енотом и Ахиллесом.

Чиркнула зажигалка. Рома затянулся и сдержанно кашлянул, всё ещё привыкая к дыму после перерыва.

— Дома кто-то есть? — спросила я.

— Не думаю.

— А вдруг?

— Они не услышат. Даже если придется пошуметь.

Он смотрел в одну точку перед собой — куда-то в щель приоткрытой двери. Петли вместе с амбарным замком были выдраны, а на их месте виднелись только ощерившиеся щепками дыры от болтов. От середины створку покрывали глубокие борозды сильных когтей. Оставалось только гадать, что подумал папа по этому поводу.

— Ты же услышал, — возразила я, стараясь отвести взгляд от затягивающей черноты, сочившейся из подвала, точно дёготь.

— Я ничего не слышал, даже когда вы с Ахиллесом разнесли полкухни, — он взял сигарету в угол рта и теперь щурился от дыма. — День выдался нервный, и я не мог заснуть. Слушал плейер, чуть задремал, но потом музыка разбудила меня. Я понял, что вряд ли усну сегодня и решил подышать свежим воздухом. Подышал.

— И ты сразу всё понял?

— Не всё. Но суть уяснил.

Повисла недолгая пауза. Перед моим внутренним взором лихорадочно метались воспоминания. Непонятное сомнамбулическое состояние, гул, вой, скрежет, окровавленная рыжая шерсть, розовые нитки слюны на обломанных клыках. Рома, напуганный, с таким непривычным смятением на лице, зрачки размером со спичечную головку, беззвучно открывающийся рот. И вдруг все картинки наложились друг на друга, составив единое жуткое изображение: лицо друга, окровавленное и разбитое, с остекленевшими глазами. По телу побежали холодные мурашки. Я моргнула несколько раз и наваждение исчезло.

— И что ты почувствовал?

— Испугался, что ты не выдержишь. Что ты поддашься гипнозу, как пёс, или сердце не перенесет такого напряжения. Тогда я не смог бы справиться со всем этим.

— Почему? Ты ведь знаешь, что делать.

Рома посмотрел на меня сквозь сероватую пелену дыма, подкрашенную алым солнечным светом. Глаза недобро блеснули. Как будто я заставляла его говорить то, что ему очень не хотелось озвучивать.

— Потому что я был бы один, — коротко бросил он, нервно отшвырнул окурок и решительно глянул на дверь. — Пошли.

Пружинящим шагом спустился вниз по ступенькам. Я немного помедлила, но всё-таки пошла вслед за другом.

Красочный летний закат, готовящий природу ко сну, превращался здесь в густое кровавое марево. В лучах света плясали пылинки. Воздух пах сырым одеялом и мерзким душком гниющей рыбы. Он заползал в ноздри и вливался в лёгкие, как болотная жижа, щекоча желудок и подстрекая его показать содержимое. Вдыхать сразу перехотелось, но выбирать не приходилось. По сравнению с улицей здесь был просто холодильник, разве что пар изо рта не шёл. Мне показалось, что я вдруг оглохла: настолько было тихо. Не было даже звона в ушах, который обычно появляется в отсутствии звука.

Рома достал из кармана бермуд фонарик. Это был один из тех дешёвых брелоков, что обычно цепляют на ключи и подсвечивают замочную скважину в темноте. Жалкий луч диода в подвале превратился в прожектор, рассекая тьму, точно второе солнце. Такой яркий свет почему-то показался мне жутко опасным.

— Где? — вероятно, эта фраза должна была быть длиннее, но Рома не договорил. Дело в том, что в пустом и, казалось, гулком помещении совершенно не было эха. Можно даже сказать, что звук Роминого голоса исчез, едва успев появиться.