Моя история лишена приятности, в ней нет милой гармонии выдуманных историй, она отдает бессмыслицей и душевной смутой, безумием и бредом, как жизнь всех, кто уже не хочет обманываться. Герман Гессе...
Добавить в моё избранное
224 мин, 30 сек 8408
Наполовину свернувшаяся кровь показалась из уголков мёртвых губ.
Я замерла, мои ступни словно приросли к полу. Все суставы связали невидимой проволокой, которая не давала мне двинуться. Я знала одно: нельзя шевелиться. При каждом ударе сердца я вздрагивала, и боялась, что это меня выдаст.
Температура падала. Среди общего холода подвала этого не было заметно. Гул нарастал. Такой же, как и ночью: похожий на звук двигателя мощного грузовика. Он постепенно усиливался, но не настолько быстро, чтобы Рома смог его сразу заметить. Он забыл об осторожности, разглядывая свою находку, и опомнился только когда понял, что тьма на дне ямы не рассеивается от луча фонаря. Точь-в-точь такую же тьму он видел несколько лет назад на дне чашки с детскими костями. Ужас захлестнул его, но парень изо всех сил пытался не потерять самообладание.
— Отходи, отходи! — вдруг вскрикнул Рома, отталкивая меня от края ямы.
Всё дальнейшее было похоже на кошмарный сон, который сквозь прореху в реальности просочился наружу. Вновь появился гул, намного сильнее, чем ночью. Теперь он стал неравномерным: то усиливался, то затихал, будто бы мы находились в полости гигантской гитары, и чья-то неумелая рука с силой дёргала струны. Окна-бойницы сразу покрылись прожилками трещин, но их ужасный скрежет был почти не слышен. Потому что всё пространство вокруг наполнилось миллионами голосов: мужских, женских, детских, криками животных, которых давило автомобилем на шоссе, давило раз за разом, наматывая кишки на подвеску, выдавливая глаза из черепов, но они всё равно были живыми. Сначала голоса говорили шёпотом, робко, отдельными словами, но с каждой секундой они смелели, говорили всё громче, перебивая друг друга, и в конце концов воздух взорвался сплошным единым гвалтом, из которого нельзя было вычленить ни слова.
Рома тоже их слышал. И они ужасали его. Его побелевшее лицо почти светилось в темноте, грудь тяжело вздымалась.
Я не хотела подниматься и отходить от чудовищной находки, потому что видела голову своей мёртвой собаки на пороге. Единственно безопасным местом мне казался тот пятачок, который в прошлый раз образовался вокруг свистка. Я видела как серая дымка выползла из ямы и жадно окутала мои ноги. Но я не двигалась. Потому что была точно уверена: вред мне может причинить только голова Ахиллеса. Даже лишившись глаз и тела, она всё равно каким-то образом видела и могла добраться до меня.
Появившиеся из ниоткуда всполохи белого света ослепляли, вонзались в расширенные от темноты зрачки, как иглы. Они возникали повсюду, беззвучно взрывались, как вспышки фотокамер.
Рома всё-таки заставил меня встать. Он просто схватил мой локоть и дёрнул вверх, как непослушного ребёнка. Я сопротивлялась, пытаясь объяснить, что безопасно лишь это место, но он не слушал. Подтолкнул меня к выходу и вдруг замер, вцепившись горячими пальцами мне в плечо.
Чуть левее от нас, почти в проходе в соседнее помещение подвала я различила маленькую фигурку, с которой капала вода. Полыхнула ещё одна вспышка и в её безжалостном свете я увидела пятилетнюю девочку, несомненно, Сашу, несомненно, утонувшую. Разорванный голубой сарафанчик облеплял тело. Потемневшие от воды волосы пристали к щекам и шее. Кожа цвета рыбьего брюха источала тошнотворный запах гнилой воды.
— Сядь и умри! — прочитала я по движениям синих губ. — Я выиграла, я! Ты водишь! — и потянулась ко мне жуткими разбухшими пальцами.
В следующей вспышке она исчезла, сменившись новым кошмаром. Дымка, которая несколько мгновений назад была серой, стала непроницаемо чёрной. Она обогнула комнату с обеих сторон, добралась до собачьей головы и поглотила её, словно огромное одноклеточное. За спасительным проходом царила жидкая темнота цивилизованной ночи, подсвеченная окнами и фонарями.
В середине помещения образовался просвет, точно такой же, как в шее Ахиллеса. Словно земляной пол был нарисован цветными карандашами, и теперь художник его стирал ластиком. Почерневший, словно от жжёной резины дым осторожно приближался к этой дыре в пространстве, строя из себя гигантскую воронку.
Пол вновь превратился в зыбкое, бурлящее болото, но теперь оно не исторгало из себя странных существ, а только стекалось к разрастающемуся просвету в полу. Я была сильно напугана прошлой ночью, но страх этот не шёл ни в какое сравнение с тем, что я испытала, в тот момент. Он был жалкой тенью ужаса, охватившего меня, когда я вгляделась в разрыв в пространстве, времени, Вселенной — чёрт знает, чем еще, — обхватив руками полуослепленного Рому. Воздух всё так же пульсировал, точно от гигантских шагов, окна скалились осколками битого стекла. Голоса заходились в истерике. Я смотрела как будто вниз, словно на дно мелкой лужи, и в то же время с неимоверной высоты. Словно моё зрение раздвоили призмой. Я очень хорошо видела нечто неимоверно чужое, и оно осталось в моей памяти навсегда, с неистираемой чёткостью и поразительным ощущением реальности.
Я замерла, мои ступни словно приросли к полу. Все суставы связали невидимой проволокой, которая не давала мне двинуться. Я знала одно: нельзя шевелиться. При каждом ударе сердца я вздрагивала, и боялась, что это меня выдаст.
Температура падала. Среди общего холода подвала этого не было заметно. Гул нарастал. Такой же, как и ночью: похожий на звук двигателя мощного грузовика. Он постепенно усиливался, но не настолько быстро, чтобы Рома смог его сразу заметить. Он забыл об осторожности, разглядывая свою находку, и опомнился только когда понял, что тьма на дне ямы не рассеивается от луча фонаря. Точь-в-точь такую же тьму он видел несколько лет назад на дне чашки с детскими костями. Ужас захлестнул его, но парень изо всех сил пытался не потерять самообладание.
— Отходи, отходи! — вдруг вскрикнул Рома, отталкивая меня от края ямы.
Всё дальнейшее было похоже на кошмарный сон, который сквозь прореху в реальности просочился наружу. Вновь появился гул, намного сильнее, чем ночью. Теперь он стал неравномерным: то усиливался, то затихал, будто бы мы находились в полости гигантской гитары, и чья-то неумелая рука с силой дёргала струны. Окна-бойницы сразу покрылись прожилками трещин, но их ужасный скрежет был почти не слышен. Потому что всё пространство вокруг наполнилось миллионами голосов: мужских, женских, детских, криками животных, которых давило автомобилем на шоссе, давило раз за разом, наматывая кишки на подвеску, выдавливая глаза из черепов, но они всё равно были живыми. Сначала голоса говорили шёпотом, робко, отдельными словами, но с каждой секундой они смелели, говорили всё громче, перебивая друг друга, и в конце концов воздух взорвался сплошным единым гвалтом, из которого нельзя было вычленить ни слова.
Рома тоже их слышал. И они ужасали его. Его побелевшее лицо почти светилось в темноте, грудь тяжело вздымалась.
Я не хотела подниматься и отходить от чудовищной находки, потому что видела голову своей мёртвой собаки на пороге. Единственно безопасным местом мне казался тот пятачок, который в прошлый раз образовался вокруг свистка. Я видела как серая дымка выползла из ямы и жадно окутала мои ноги. Но я не двигалась. Потому что была точно уверена: вред мне может причинить только голова Ахиллеса. Даже лишившись глаз и тела, она всё равно каким-то образом видела и могла добраться до меня.
Появившиеся из ниоткуда всполохи белого света ослепляли, вонзались в расширенные от темноты зрачки, как иглы. Они возникали повсюду, беззвучно взрывались, как вспышки фотокамер.
Рома всё-таки заставил меня встать. Он просто схватил мой локоть и дёрнул вверх, как непослушного ребёнка. Я сопротивлялась, пытаясь объяснить, что безопасно лишь это место, но он не слушал. Подтолкнул меня к выходу и вдруг замер, вцепившись горячими пальцами мне в плечо.
Чуть левее от нас, почти в проходе в соседнее помещение подвала я различила маленькую фигурку, с которой капала вода. Полыхнула ещё одна вспышка и в её безжалостном свете я увидела пятилетнюю девочку, несомненно, Сашу, несомненно, утонувшую. Разорванный голубой сарафанчик облеплял тело. Потемневшие от воды волосы пристали к щекам и шее. Кожа цвета рыбьего брюха источала тошнотворный запах гнилой воды.
— Сядь и умри! — прочитала я по движениям синих губ. — Я выиграла, я! Ты водишь! — и потянулась ко мне жуткими разбухшими пальцами.
В следующей вспышке она исчезла, сменившись новым кошмаром. Дымка, которая несколько мгновений назад была серой, стала непроницаемо чёрной. Она обогнула комнату с обеих сторон, добралась до собачьей головы и поглотила её, словно огромное одноклеточное. За спасительным проходом царила жидкая темнота цивилизованной ночи, подсвеченная окнами и фонарями.
В середине помещения образовался просвет, точно такой же, как в шее Ахиллеса. Словно земляной пол был нарисован цветными карандашами, и теперь художник его стирал ластиком. Почерневший, словно от жжёной резины дым осторожно приближался к этой дыре в пространстве, строя из себя гигантскую воронку.
Пол вновь превратился в зыбкое, бурлящее болото, но теперь оно не исторгало из себя странных существ, а только стекалось к разрастающемуся просвету в полу. Я была сильно напугана прошлой ночью, но страх этот не шёл ни в какое сравнение с тем, что я испытала, в тот момент. Он был жалкой тенью ужаса, охватившего меня, когда я вгляделась в разрыв в пространстве, времени, Вселенной — чёрт знает, чем еще, — обхватив руками полуослепленного Рому. Воздух всё так же пульсировал, точно от гигантских шагов, окна скалились осколками битого стекла. Голоса заходились в истерике. Я смотрела как будто вниз, словно на дно мелкой лужи, и в то же время с неимоверной высоты. Словно моё зрение раздвоили призмой. Я очень хорошо видела нечто неимоверно чужое, и оно осталось в моей памяти навсегда, с неистираемой чёткостью и поразительным ощущением реальности.
Страница 57 из 61
