Проснулась Дарьюшка вне обычного расписания, вскочила со спального места, и забыв о больной ноге, кинулась куда глаза глядят прочь из хлипкой насыпушки во двор — спасаться… раннее ли утро темнело в кухонном, незакрытом ставнями окошке, выходящем во двор — последнее в земной жизни, или наоборот сумерки зловещие взяли мир в полон, обещая последнюю ураганную ночь, после которой дня более не случится, непонятно, но сделалось ей беспредельно страшно за себя и всех людей, будто перед наступившим концом света.
Добавить в моё избранное
13 мин, 20 сек 3528
Очень солидный, вальяжный такой гражданин по хозяйски расселся, в ширину тоже не маленький — пол лавочки занял. Дарьюшка оторопела, поняв до конца, что светопреставление началось — к тому катилось-катилось и нате вам — прикатилось.
«Ах ты, сын собачий! — произнесла негромко, но с выражением, имея в виду сбежавшую в сторону калитки чьего-то пса. — Потоптал, должно, все посадки!»
Глянула туда, где грядки были, а там тьма-тьмущая, беспросветная — хоть глаз коли. Стеной стоит. Господи, неужто последнюю землю отрезали? Не зря вон и сам задний сосед Дарьюшкин, персональщик Шлык ходит по краю темени, будто меряет чужие метры, а, случаем, не он ли ту собаку завёл с внуком своим Борей?
Но когда ухитрились этакую лошадь откормить, чтобы никто того не видел? И даже Анна Фроловна ничего не говорила на этот счёт? Ну, погоди, Шлык, развеется тьма, настанет день, и если потоптал мне грядки, всё тебе, персональщик, прямо в морду выскажу без утайки!
Мыкался Шлык по чужому огороду, землю шагами перемерял, и вот, словно бы оскорбленный хозяйкиными словами про пса, отнеся их на собственный счет, присел слева от обширного господина как некое в высшей степени доверенное лицо, и начал ему что-то нашептывать, вроде как докладываться. Неужто сосед Кузьма Федорович зашел и теперь со Шлыком беседует?
Быть того не может, чтобы Кузьма Федорович в презентабельном виде по огородам на лавочках рассиживался, тем более ночью. В подобном виде он только на ответственную работу ездит, дома одевается куда как проще, даже в праздники. И с чего, скажите люди добрые, Кузьме на чужой скамейке делать? Да ещё в такую предсмертную погоду? Нет, не Кузьма это! Совсем даже не Кузьма! Кузьма цену себе и времени знает, а это микитка мордастая — рот до ушей хоть завязочки пришей. Ни за какие пряники Кузьма Федорович не сядет со Шлыком на одну лавочку после тех козней, кои персональный пенсионер ему в письменном виде устраивает.
Шепчет микитке в ухо под шляпу, а тот знай похохатывает. Не микитка страшен ныне Дарьюшке, не тем более Шлык, и даже Серый черт в шляпе и плаще, слившийся со штакетиной заборчика без разрешения пробравшийся в чужой огород не устрашит накануне всеобщего конца — хватит бояться!
Неизвестно из какого смерча вынырнул кудрявый молодец, локтем отпихнул старого Шлыка, тот перышком слетел со скамейки, освободив место для новоприбывшего, который преданно взглянув на Микитку вдруг пропел: «И на Марсе будут яблони цвести!». «Уж не муж ли это соседской, через дорогу, красавицы Татьяны, из колхозной культуры в городскую привезённый?» — сощурилась Дарьюшка, вглядываясь в развесёлого молодца. А Микитка лоснился щеками от удовольствия, будто здоровенную миску вареников слопал с растопленным маслом да сахаром-песком в придачу, вскочил с места и с хода пошел плясать в присядку.
Кудрявый вытащил одну за другой семь девок в кокошниках из сарая, где прятал в засаде, будто шулер карты из рукава, затеяли они вокруг Микитки хороводы водить, распевая про Марс и яблони тамошних урожайных сортов.
«Весь огород вытопчет культурная самодеятельность! — загоревала Дарьюшка. — А возьму-ка сейчас палку да прогоню взашей наглую команду к их родной чертовой бабушке, туда, откуда все они здесь оказались». Но что там во мгле, начинаясь за грядками с морковкой прячется, от чего сердце щемит?
Шагнула мимо гостей непрошенных по дорожке вперед на встречу, как в пустоту, уже ног своих не видя и тут со стороны огорода Шлыка, из-за его забора что-то смутно-белое взмахнув огромными крыльями, взлетело сначала круто вверх, будто подбросили, а потом сверху пало прямо на Дарьюшку смертным саваном…
Фу ты, черт, самая, что ни на есть, обычная простыня прилетела. Сорвало, знать, у кого с веревки белье, принесло в ее огород.
Сняла пенсионерка с глаз простыню, ищет призрачные детские глаза в кусте смородины, и видит — простыня-то ее собственная, ветхая-преветхая, в двух местах прохудилась и аккуратным стежком заштопанная!
Не так много белья в комоде сложено, чтобы не признать. Это с чего вдруг простыня ее по городу вздумала летать, люди добрые увидят, что подумают?
Если…
— Родненький, почему под кустом сидишь в такую непогоду? Прячешься от кого, или как?
Глаза у мальчика призрачные, колеблются-плавают, вот-вот исчезнут и навсегда… Наваждение, а сердцу милое… Надо бы Дарьюшке ребенка бесприютного в дом отвести, накормить, обогреть, спать уложить. Спрятать срочно от всех этих… пока не заметили, спасти, за ним, за ним родненьким они сюда пробрались, его ищут, слава богу, что не видят пока. А вдруг, сама на том свете оказалась?
Такой тьмы из ее огорода на мир летящей сроду не бывало. Конечно, Полина схоронит, не подведет — договор меж ними остаётся в силе, а прачка человек надежный. Зачем, спрашивается, ушла к этому бешеному Скурихину? Жила бы да жила…
— Ты чей, мальчик, будешь?
«Ах ты, сын собачий! — произнесла негромко, но с выражением, имея в виду сбежавшую в сторону калитки чьего-то пса. — Потоптал, должно, все посадки!»
Глянула туда, где грядки были, а там тьма-тьмущая, беспросветная — хоть глаз коли. Стеной стоит. Господи, неужто последнюю землю отрезали? Не зря вон и сам задний сосед Дарьюшкин, персональщик Шлык ходит по краю темени, будто меряет чужие метры, а, случаем, не он ли ту собаку завёл с внуком своим Борей?
Но когда ухитрились этакую лошадь откормить, чтобы никто того не видел? И даже Анна Фроловна ничего не говорила на этот счёт? Ну, погоди, Шлык, развеется тьма, настанет день, и если потоптал мне грядки, всё тебе, персональщик, прямо в морду выскажу без утайки!
Мыкался Шлык по чужому огороду, землю шагами перемерял, и вот, словно бы оскорбленный хозяйкиными словами про пса, отнеся их на собственный счет, присел слева от обширного господина как некое в высшей степени доверенное лицо, и начал ему что-то нашептывать, вроде как докладываться. Неужто сосед Кузьма Федорович зашел и теперь со Шлыком беседует?
Быть того не может, чтобы Кузьма Федорович в презентабельном виде по огородам на лавочках рассиживался, тем более ночью. В подобном виде он только на ответственную работу ездит, дома одевается куда как проще, даже в праздники. И с чего, скажите люди добрые, Кузьме на чужой скамейке делать? Да ещё в такую предсмертную погоду? Нет, не Кузьма это! Совсем даже не Кузьма! Кузьма цену себе и времени знает, а это микитка мордастая — рот до ушей хоть завязочки пришей. Ни за какие пряники Кузьма Федорович не сядет со Шлыком на одну лавочку после тех козней, кои персональный пенсионер ему в письменном виде устраивает.
Шепчет микитке в ухо под шляпу, а тот знай похохатывает. Не микитка страшен ныне Дарьюшке, не тем более Шлык, и даже Серый черт в шляпе и плаще, слившийся со штакетиной заборчика без разрешения пробравшийся в чужой огород не устрашит накануне всеобщего конца — хватит бояться!
Неизвестно из какого смерча вынырнул кудрявый молодец, локтем отпихнул старого Шлыка, тот перышком слетел со скамейки, освободив место для новоприбывшего, который преданно взглянув на Микитку вдруг пропел: «И на Марсе будут яблони цвести!». «Уж не муж ли это соседской, через дорогу, красавицы Татьяны, из колхозной культуры в городскую привезённый?» — сощурилась Дарьюшка, вглядываясь в развесёлого молодца. А Микитка лоснился щеками от удовольствия, будто здоровенную миску вареников слопал с растопленным маслом да сахаром-песком в придачу, вскочил с места и с хода пошел плясать в присядку.
Кудрявый вытащил одну за другой семь девок в кокошниках из сарая, где прятал в засаде, будто шулер карты из рукава, затеяли они вокруг Микитки хороводы водить, распевая про Марс и яблони тамошних урожайных сортов.
«Весь огород вытопчет культурная самодеятельность! — загоревала Дарьюшка. — А возьму-ка сейчас палку да прогоню взашей наглую команду к их родной чертовой бабушке, туда, откуда все они здесь оказались». Но что там во мгле, начинаясь за грядками с морковкой прячется, от чего сердце щемит?
Шагнула мимо гостей непрошенных по дорожке вперед на встречу, как в пустоту, уже ног своих не видя и тут со стороны огорода Шлыка, из-за его забора что-то смутно-белое взмахнув огромными крыльями, взлетело сначала круто вверх, будто подбросили, а потом сверху пало прямо на Дарьюшку смертным саваном…
Фу ты, черт, самая, что ни на есть, обычная простыня прилетела. Сорвало, знать, у кого с веревки белье, принесло в ее огород.
Сняла пенсионерка с глаз простыню, ищет призрачные детские глаза в кусте смородины, и видит — простыня-то ее собственная, ветхая-преветхая, в двух местах прохудилась и аккуратным стежком заштопанная!
Не так много белья в комоде сложено, чтобы не признать. Это с чего вдруг простыня ее по городу вздумала летать, люди добрые увидят, что подумают?
Если…
— Родненький, почему под кустом сидишь в такую непогоду? Прячешься от кого, или как?
Глаза у мальчика призрачные, колеблются-плавают, вот-вот исчезнут и навсегда… Наваждение, а сердцу милое… Надо бы Дарьюшке ребенка бесприютного в дом отвести, накормить, обогреть, спать уложить. Спрятать срочно от всех этих… пока не заметили, спасти, за ним, за ним родненьким они сюда пробрались, его ищут, слава богу, что не видят пока. А вдруг, сама на том свете оказалась?
Такой тьмы из ее огорода на мир летящей сроду не бывало. Конечно, Полина схоронит, не подведет — договор меж ними остаётся в силе, а прачка человек надежный. Зачем, спрашивается, ушла к этому бешеному Скурихину? Жила бы да жила…
— Ты чей, мальчик, будешь?
Страница 2 из 4
