Дорога была ухабистая, пыльная. Адрес Натка затвердила наизусть и теперь медленно шла вперёд, сверяясь с номерами домов, заново узнавая места, которые не вспоминала с самого детства. Девять лет прошло, а в посёлке словно ничего не изменилось. И эта дорога, и буйные заросли лопухов по обочине, и домишки по обеим сторонам, небрежно прилепленные друг к другу вкривь и вкось. И жаркое сонное марево, щедро разлитое в летнем воздухе, вязкое, как мёд.
Добавить в моё избранное
17 мин, 10 сек 1008
Добираться до посёлка Натке пришлось около пяти часов. За это время её отсутствия должны были хватиться. Девушка проверила телефон, предусмотрительно поставленный на беззвучный режим. Так и есть, десять пропущенных вызовов — от нянечки Петровны, воспитательницы и даже самой директрисы. Отвечать Натка никому не собиралась и без сожаления сбросила их все. Только лишь на мгновение возникло чувство стыда перед старенькой Петровной, у которой сегодня утром Натка позаимствовала из кошелька деньги. За всё время пребывания в интернате это был первый и единственный её проступок. Воровать нехорошо, она это знала. Но деньги были ей очень нужны. Их как раз хватило на билет и пару пирожков в дорогу.
«Я отдам. Когда-нибудь… возможно», — успокоила себя Натка, понимая, что это самообман. Она ненавидела интернат и не собиралась возвращаться.
Пить хотелось нестерпимо. От жары и напряжения, в котором Натка пребывала последние несколько часов, разболелась голова. «Осталось совсем немного… потерплю», — уговаривала себя девушка.
Наконец показался старый покосившийся колодец, ориентир, который ей подсказали на автовокзале. Возле него дорога сворачивала направо и оканчивалась тупиком.
Вот она и пришла. Натку охватил трепет, лёгкая смесь волнения и страха в предвкушении встречи с домом и с бабой Пашей.
Дом встретил её равнодушно. Он прятал свой морщинистый обветшалый фасад за разросшимися старыми деревьями и никого не ждал. Каменные ступени раскрошились, сквозь трещины проросла трава. На облезлой деревянной двери в нескольких местах темнели струпьями пласты коричневой краски. Окна закрывали ставни, такие же жалкие, как и дверь.
Это был удар, да ещё какой! Натка зажмурилась изо всех сил, чтобы остановить готовые пролиться слёзы.
Всё зря! Её побег из интерната, её надежды обрести новую счастливую жизнь. Всё зря.
Решение приехать сюда Натка приняла месяц назад. В тот день, когда Петровна с виноватой улыбкой отдала ей потрепанную книжку.
— Вот единственная памятная вещь, с которой тебя сюда привезли. Ты сильно и долго болела, книжку убрали да позабыли. Я старые кладовые давеча разбирала и там её нашла. Ты уж извини, Наташа, что так получилось.
Но девушка не думала сердиться на оплошность Петровны. Книга явилась для неё спасением. В монотонной череде интернатовских лет, когда каждый новый день был наполнен беспросветным одиночеством, Натка давно перестала ощущать себя живой. Как механизм, она выполняла заученные функции-действия просто потому, что так надо, что вокруг все поступают так же. И вот теперь она неожиданно обрела частичку своего прошлого, реальное свидетельство того, что когда-то в её жизни всё было иначе.
Натка долго гладила книгу по истрепанной обложке, баюкала в руках, а потом осторожно открыла. Перелистывая страницы, она погрузилась в воспоминания о детстве, родном доме, маме, читающей по вечерам вслух волшебные сказки.
Между страниц, всеми забытая, лежала неотправленная открытка, адресованная бабе Паше. «Мама и папа ругаицо. Я теперь их баюс и плачу. Хачу к тибе», — было выведено на ней корявым детским почерком. И совсем другим почерком был написан адрес отправления — ровными круглыми буковками, без ошибок. Именно тогда, разглядывая открытку, девушка вспомнила тихий посёлок на берегу реки, небольшой уютный домик с огромным садом и его хозяйку, гостеприимную хлопотливую бабу Пашу. Семья Натки снимала у неё комнату на лето, но несмотря на это, девочка считала добрую старуху родной. Тем же вечером Натке приснился странный сон.
Она стояла в центре нескончаемого людского потока, медленно движущегося куда-то по дороге. Безликие фигуры, словно тени, обтекали её со всех сторон, не обращая внимания, не останавливаясь. Девушка понимала, что ей надо следовать за всеми, но отчего-то медлила, сомневалась…
— Возвращайся! — раздавшийся рядом голос прозвучал глухо, скрипуче. Невысокий, скособоченный старик, заросший клочковатой седой бородой до самых глаз, смотрел на Натку пристально, сощурившись, словно с надеждой на что-то.
— Возвращайся, — повторил он и протянул девушке тонкий сухой стебелёк с шишечкой-колючкой вместо цветка. Она взяла этот странный дар осторожно, боясь потревожить его невесомую хрупкость, и приложила к щеке… Желание вернуться назад, оказаться у бабы Паши вдруг нахлынуло волной, заполнило всё её существо — и когда оказалось совсем нестерпимым, Натка проснулась.
С того дня, словно влекомая чьей-то волей, а может быть роком, она стала продумывать свой побег.
— Ничего не осталось… только гарь… видишь, здесь даже трава не растёт…
Натка резко обернулась на голос. Простоволосая тётка с пустым ведром в руке беззастенчиво разглядывала девушку:
— Ты чего тут высматриваешь? Дом уж лет девять как сгорел. Может, землю купить хочешь? Хотя где тебе, мала ещё. Ты не стой тут, плохое место, мы его обходить стараемся.
«Я отдам. Когда-нибудь… возможно», — успокоила себя Натка, понимая, что это самообман. Она ненавидела интернат и не собиралась возвращаться.
Пить хотелось нестерпимо. От жары и напряжения, в котором Натка пребывала последние несколько часов, разболелась голова. «Осталось совсем немного… потерплю», — уговаривала себя девушка.
Наконец показался старый покосившийся колодец, ориентир, который ей подсказали на автовокзале. Возле него дорога сворачивала направо и оканчивалась тупиком.
Вот она и пришла. Натку охватил трепет, лёгкая смесь волнения и страха в предвкушении встречи с домом и с бабой Пашей.
Дом встретил её равнодушно. Он прятал свой морщинистый обветшалый фасад за разросшимися старыми деревьями и никого не ждал. Каменные ступени раскрошились, сквозь трещины проросла трава. На облезлой деревянной двери в нескольких местах темнели струпьями пласты коричневой краски. Окна закрывали ставни, такие же жалкие, как и дверь.
Это был удар, да ещё какой! Натка зажмурилась изо всех сил, чтобы остановить готовые пролиться слёзы.
Всё зря! Её побег из интерната, её надежды обрести новую счастливую жизнь. Всё зря.
Решение приехать сюда Натка приняла месяц назад. В тот день, когда Петровна с виноватой улыбкой отдала ей потрепанную книжку.
— Вот единственная памятная вещь, с которой тебя сюда привезли. Ты сильно и долго болела, книжку убрали да позабыли. Я старые кладовые давеча разбирала и там её нашла. Ты уж извини, Наташа, что так получилось.
Но девушка не думала сердиться на оплошность Петровны. Книга явилась для неё спасением. В монотонной череде интернатовских лет, когда каждый новый день был наполнен беспросветным одиночеством, Натка давно перестала ощущать себя живой. Как механизм, она выполняла заученные функции-действия просто потому, что так надо, что вокруг все поступают так же. И вот теперь она неожиданно обрела частичку своего прошлого, реальное свидетельство того, что когда-то в её жизни всё было иначе.
Натка долго гладила книгу по истрепанной обложке, баюкала в руках, а потом осторожно открыла. Перелистывая страницы, она погрузилась в воспоминания о детстве, родном доме, маме, читающей по вечерам вслух волшебные сказки.
Между страниц, всеми забытая, лежала неотправленная открытка, адресованная бабе Паше. «Мама и папа ругаицо. Я теперь их баюс и плачу. Хачу к тибе», — было выведено на ней корявым детским почерком. И совсем другим почерком был написан адрес отправления — ровными круглыми буковками, без ошибок. Именно тогда, разглядывая открытку, девушка вспомнила тихий посёлок на берегу реки, небольшой уютный домик с огромным садом и его хозяйку, гостеприимную хлопотливую бабу Пашу. Семья Натки снимала у неё комнату на лето, но несмотря на это, девочка считала добрую старуху родной. Тем же вечером Натке приснился странный сон.
Она стояла в центре нескончаемого людского потока, медленно движущегося куда-то по дороге. Безликие фигуры, словно тени, обтекали её со всех сторон, не обращая внимания, не останавливаясь. Девушка понимала, что ей надо следовать за всеми, но отчего-то медлила, сомневалась…
— Возвращайся! — раздавшийся рядом голос прозвучал глухо, скрипуче. Невысокий, скособоченный старик, заросший клочковатой седой бородой до самых глаз, смотрел на Натку пристально, сощурившись, словно с надеждой на что-то.
— Возвращайся, — повторил он и протянул девушке тонкий сухой стебелёк с шишечкой-колючкой вместо цветка. Она взяла этот странный дар осторожно, боясь потревожить его невесомую хрупкость, и приложила к щеке… Желание вернуться назад, оказаться у бабы Паши вдруг нахлынуло волной, заполнило всё её существо — и когда оказалось совсем нестерпимым, Натка проснулась.
С того дня, словно влекомая чьей-то волей, а может быть роком, она стала продумывать свой побег.
— Ничего не осталось… только гарь… видишь, здесь даже трава не растёт…
Натка резко обернулась на голос. Простоволосая тётка с пустым ведром в руке беззастенчиво разглядывала девушку:
— Ты чего тут высматриваешь? Дом уж лет девять как сгорел. Может, землю купить хочешь? Хотя где тебе, мала ещё. Ты не стой тут, плохое место, мы его обходить стараемся.
Страница 1 из 6
