Раскаты первой весенней грозы разносились над вечерней Таловкой с таким грохотом, словно сотни артиллерийских гаубиц беспрерывно выпускали залп за залпом в незримого врага. Несколько часов зигзаги молний пронзали нахмурившееся небо, затянутое темными, местами почти черными, бесконечными облаками, и лишь узкая полоска оранжево-красного заката на кромке горизонта освещала сумерки над деревней. Вскоре пелена тяжелых туч затопила и её, подавив последние мгновения уходящего дня. Вместе с наступившей темнотой, словно по сигналу, на Таловку обрушился обильный, плотный дождь, мигом разогнавший селян по домам. Местная молодежь спряталась в просторное здание бревенчатого деревенского клуба.
Добавить в моё избранное
41 мин, 55 сек 11814
Ещё через час дорога опять оказалась в тисках горных кряжей и крутым серпантином поднималась вверх. Это сильно замедляло нас, как и усилившийся ветер, теперь дувший прямо в лицо. По моим подсчетам, мы поднялись в горы не меньше чем на версту.
В долгожданную деревню мы приехали уже с закатом, который в горах скоротечен, хотя очень красив своей необычностью. Место называлось не то Иштоково, не то Иштроково. Болгары любят названия, трудные нашему русскому языку. Впечатление от местечка, расположенного на перевале, было смешанное. Девять домов, окружённые невысокими каменными заборами и плетнями, сиротливо жались полукругом чуть в стороне от дороги на небольшом травяном плато. Само плато было с трёх сторон окружено горами, всё так же покрытыми лесом, но более редким, чем тот, что мы видели днём. В закатном свете деревья и кустарники, неравномерными участками покрывающие горы, казались почти чёрными.
Нашу повозку встретил сморщенный и очень худой старик, пасущий стадо коз у ближайшего заборчика, сложенного из камней. Около тридцати рогатых животных как по команде подняли головы, встречая незваных гостей, однако быстро потеряли к нам интерес. Их пастух, напротив, не сводил с нас глаз. Выглядел он колоритно: широкополая соломенная шляпа, сдвинутая на затылок, синяя оборванная длинная рубаха, перехваченная тонкой верёвкой на поясе и босые ноги. Мне он показался очень старым. Кожа на его лице была смуглой и обветренной, изрезанной сеткой глубоких морщин. Солнце било пастуху прямо в слезящиеся глаза. Старик долго разглядывал нас, прикрываясь ладонью от закатных лучей, забыв про свою шляпу.
Кучер перебросился с ним парой слов, а дальше со стариком уже беседовал Каразин. Из их разговора я ровным счетом ничего не понял. Старик быстро говорил по-гречески с моим другом, который на наше счастье вполне неплохо мог изъясняться на этом языке. Я же, спрыгнув с повозки, бродил по плато, разминая затёкшие за день ноги. Потом подошел к спешившимся казакам, познакомился и закурил с ними. Того из них, что был постарше, звали Еремей. Этот улыбчивый рыжебородый богатырь был выше меня на целую голову, а ведь я считал себя довольно высоким. Казак поведал мне о том, что он и его товарищ Василь приданы нам вплоть до того, пока Каразин не сочтет своё дело завершённым. Надо сказать, Василь, молодой худощавый парень, был крайне недоволен нашей экспедицией. Он постоянно хватался за рукоять шашки, безбожно ругался и рвался в бой с турками. Разумеется, несмотря на неудовольствие, оба казака беспрекословно подчинялись Каразину, который имел хорошие связи в штабе командующего.
Пока я болтал с казаками, а Николай с пастухом Аристодом, оказавшимся здесь главой общины, из домов, заслышав незнакомые голоса, высыпали любопытствующие жители и окружили нас. Их было немного: трое стариков, семь или восемь мужиков среднего возраста, примерно столько же женщин лет от двадцати до сорока, да с десяток детей. Одна худенькая девушка, черноволосая, с густой длинной косой, пронзительными тёмно-карими глазами, прекрасным лицом и фигурой, тут же стала объектом моего пристального внимания. Я не мог отвести от неё глаз, позабыв обо всем на свете, до того она была хороша. Поймав мой взгляд, красавица смутилась и поспешно ретировалась за спины мужчин.
— Нравится? — бесцеремонно пихнул меня локтем в бок Николай. Я молча кивнул.
— Не заглядывайся слишком, они тут не любят чужих, — продолжил он, — Эту, с которой ты глаз не сводишь, зовут Нирса. Она внучка Аристода, того старика, что нас встретил. Правила у них тут строгие, так что не наживай нам неприятностей.
Последние слова он произнес вполголоса, так, что они были слышны только мне. Командирский тон Николая впервые в жизни пришелся мне не по душе.
— Любопытные имена у них, — перевел я разговор на другую тему, пока местные окружили повозку и начали перетаскивать ящики и тюки, которые мы привезли.
— Почти все они — греки, живут здесь так долго, что и не помнит никто уже сколько, — пожал плечами Николай, — На наше счастье сегодня ночью у них любопытный древний ритуал, который мы должны обязательно записать.
— А Нирса замужем? Можешь узнать? — спросил я Каразина, окончательно выдав свой интерес.
— Ишь ты, ладно, спрошу, — рассмеялся мой друг, — И даже от работы тебя избавлю, сам все запишу, что увидим и услышим. Должен мне будешь.
— Ужинать зовут, Николай Николаевич, — прервал нас Еремей и повел к дому старейшины, бряцая винтовкой Бердана, болтающейся на спине при каждом шаге.
Дом Аристода оказался куда беднее жилища наших хозяев из Шипки. Сени, три комнатки с маленькими окошками и одна большая гостиная с массивным дубовым столом и скамьями в центре. Казаки остались снаружи, а нас с Николаем усадили за стол, заставленный едой и питьем. К моему удовольствию, еду нам подносила Нирса, и я не спускал с нее глаз, чем вызвал, судя по выражению лица, открытое неудовольствие у ее деда.
В долгожданную деревню мы приехали уже с закатом, который в горах скоротечен, хотя очень красив своей необычностью. Место называлось не то Иштоково, не то Иштроково. Болгары любят названия, трудные нашему русскому языку. Впечатление от местечка, расположенного на перевале, было смешанное. Девять домов, окружённые невысокими каменными заборами и плетнями, сиротливо жались полукругом чуть в стороне от дороги на небольшом травяном плато. Само плато было с трёх сторон окружено горами, всё так же покрытыми лесом, но более редким, чем тот, что мы видели днём. В закатном свете деревья и кустарники, неравномерными участками покрывающие горы, казались почти чёрными.
Нашу повозку встретил сморщенный и очень худой старик, пасущий стадо коз у ближайшего заборчика, сложенного из камней. Около тридцати рогатых животных как по команде подняли головы, встречая незваных гостей, однако быстро потеряли к нам интерес. Их пастух, напротив, не сводил с нас глаз. Выглядел он колоритно: широкополая соломенная шляпа, сдвинутая на затылок, синяя оборванная длинная рубаха, перехваченная тонкой верёвкой на поясе и босые ноги. Мне он показался очень старым. Кожа на его лице была смуглой и обветренной, изрезанной сеткой глубоких морщин. Солнце било пастуху прямо в слезящиеся глаза. Старик долго разглядывал нас, прикрываясь ладонью от закатных лучей, забыв про свою шляпу.
Кучер перебросился с ним парой слов, а дальше со стариком уже беседовал Каразин. Из их разговора я ровным счетом ничего не понял. Старик быстро говорил по-гречески с моим другом, который на наше счастье вполне неплохо мог изъясняться на этом языке. Я же, спрыгнув с повозки, бродил по плато, разминая затёкшие за день ноги. Потом подошел к спешившимся казакам, познакомился и закурил с ними. Того из них, что был постарше, звали Еремей. Этот улыбчивый рыжебородый богатырь был выше меня на целую голову, а ведь я считал себя довольно высоким. Казак поведал мне о том, что он и его товарищ Василь приданы нам вплоть до того, пока Каразин не сочтет своё дело завершённым. Надо сказать, Василь, молодой худощавый парень, был крайне недоволен нашей экспедицией. Он постоянно хватался за рукоять шашки, безбожно ругался и рвался в бой с турками. Разумеется, несмотря на неудовольствие, оба казака беспрекословно подчинялись Каразину, который имел хорошие связи в штабе командующего.
Пока я болтал с казаками, а Николай с пастухом Аристодом, оказавшимся здесь главой общины, из домов, заслышав незнакомые голоса, высыпали любопытствующие жители и окружили нас. Их было немного: трое стариков, семь или восемь мужиков среднего возраста, примерно столько же женщин лет от двадцати до сорока, да с десяток детей. Одна худенькая девушка, черноволосая, с густой длинной косой, пронзительными тёмно-карими глазами, прекрасным лицом и фигурой, тут же стала объектом моего пристального внимания. Я не мог отвести от неё глаз, позабыв обо всем на свете, до того она была хороша. Поймав мой взгляд, красавица смутилась и поспешно ретировалась за спины мужчин.
— Нравится? — бесцеремонно пихнул меня локтем в бок Николай. Я молча кивнул.
— Не заглядывайся слишком, они тут не любят чужих, — продолжил он, — Эту, с которой ты глаз не сводишь, зовут Нирса. Она внучка Аристода, того старика, что нас встретил. Правила у них тут строгие, так что не наживай нам неприятностей.
Последние слова он произнес вполголоса, так, что они были слышны только мне. Командирский тон Николая впервые в жизни пришелся мне не по душе.
— Любопытные имена у них, — перевел я разговор на другую тему, пока местные окружили повозку и начали перетаскивать ящики и тюки, которые мы привезли.
— Почти все они — греки, живут здесь так долго, что и не помнит никто уже сколько, — пожал плечами Николай, — На наше счастье сегодня ночью у них любопытный древний ритуал, который мы должны обязательно записать.
— А Нирса замужем? Можешь узнать? — спросил я Каразина, окончательно выдав свой интерес.
— Ишь ты, ладно, спрошу, — рассмеялся мой друг, — И даже от работы тебя избавлю, сам все запишу, что увидим и услышим. Должен мне будешь.
— Ужинать зовут, Николай Николаевич, — прервал нас Еремей и повел к дому старейшины, бряцая винтовкой Бердана, болтающейся на спине при каждом шаге.
Дом Аристода оказался куда беднее жилища наших хозяев из Шипки. Сени, три комнатки с маленькими окошками и одна большая гостиная с массивным дубовым столом и скамьями в центре. Казаки остались снаружи, а нас с Николаем усадили за стол, заставленный едой и питьем. К моему удовольствию, еду нам подносила Нирса, и я не спускал с нее глаз, чем вызвал, судя по выражению лица, открытое неудовольствие у ее деда.
Страница 4 из 12
