Раскаты первой весенней грозы разносились над вечерней Таловкой с таким грохотом, словно сотни артиллерийских гаубиц беспрерывно выпускали залп за залпом в незримого врага. Несколько часов зигзаги молний пронзали нахмурившееся небо, затянутое темными, местами почти черными, бесконечными облаками, и лишь узкая полоска оранжево-красного заката на кромке горизонта освещала сумерки над деревней. Вскоре пелена тяжелых туч затопила и её, подавив последние мгновения уходящего дня. Вместе с наступившей темнотой, словно по сигналу, на Таловку обрушился обильный, плотный дождь, мигом разогнавший селян по домам. Местная молодежь спряталась в просторное здание бревенчатого деревенского клуба.
Добавить в моё избранное
41 мин, 55 сек 11815
Но ничего с собой поделать не мог. Я абсолютно потерял интерес к цели нашей экспедиции, а Каразин всё посмеивался и шутил, глядя на меня, не забывая при этом перекусывать аппетитной бараниной. Продукты, видимо, привезли с нами на повозке, поскольку их обилие никак не соответствовало окружающей обстановке. Здесь не было ни хорошей посуды, ни изящных ковров на стенах, как у Димитра. Зато гостиную ярко освещали масляные металлические светильники, закрепленные на стенах. Тем временем в горах сгустились сумерки, и первые одинокие звезды стали проблёскивать сквозь тщательно вымытые оконные стекла.
Поужинали мы довольно быстро. Старик поторапливал нас, поскольку у дома уже столпились готовые к таинственному действу деревенские мужчины. Аристод что-то сказал моему другу и вышел из гостиной. В проем открытой двери я увидел, как двое мужчин с трудом подтащили к заборчику продолговатый предмет, плотно закутанный в ткань.
— Пойдем, Фёдор. Ритуал они проводят в священной пещере, придется прогуляться, — перевел мне речь Аристода Николай, вставая из-за стола.
Частично и я стал понимать местное наречие, представляющее собой дикую смесь архаичного греческого и болгарского языков, и даже улавливал отдельные фразы, доносящиеся от людей, собравшихся у дома старейшины. Мы вышли из дома с двумя причудливыми светильниками, которые вручила нам Нирса, мило при этом улыбнувшись.
Через пять минут мы уже продирались сквозь плотный кустарник по узкой тропинке, едва заметной в свете фонарей. Подниматься по горному склону, даже не слишком крутому, было довольно тяжело. Впереди с фонарем, неторопливо и легко ступал Аристод, за ним мы с Николаем, остальные мужчины, меняясь, по очереди несли увесистый свёрток.
— Что они там тащат? — обернувшись, поинтересовался я у Каразина, стараясь идти след в след за стариком и при этом не выколоть себе глаза о ветки. Это легко могло произойти в такую темень при слабом свете масляных фонарей. Впрочем, местами попадались и совсем голые скальные участки без единого деревца или куста.
— Федя, скажи, ты видел у них возле деревни кладбище? — спросил меня Николай, и, ёрничая, добавил, — Хотя твоим глазам было не до разглядывания окрестностей. Покойника они несут в пещеру. В ней есть древняя статуя их безымянной богини, которую мне восхвалял Аристод. Он сказал, что всех покойников они через две ночи после смерти приносят к ней, в дар. Старик клянется, что когда они приходят со следующим умершим, то предыдущего трупа уже на месте нет, а значит, богиня милостиво приняла приношение.
— Интересный обычай, — пробормотал я, отодвигая рукой назойливые ветви кустарника. На самом деле интереса мне виделось мало. Я был беллетристом, хроникёром, а не фанатом таинственных легенд в отличие от моего неутомимого друга-исследователя. Поход в компании трупа в сплошной темноте, едва освещаемой нашими фонарями, нагнетал на меня тоску и тревогу. Покойников я не боялся, навидался их на полях сражений и в госпиталях по роду работы, но сейчас, к своему стыду, я чувствовал какой-то животный озноб. И это было не воздействием ночной свежести, хотя ночью в горах довольно прохладно даже летом. Чем дольше мы поднимались в гору со своим мёртвым грузом, тем больше не по себе мне становилось. Гробовое молчание моих спутников бодрости не добавляло, и я был рад, когда менее чем за час наше восхождение закончилось. Тропинка уткнулась в отвесную скальную породу, поднимавшуюся ввысь, насколько можно было видеть в свете фонарей. В скале огромным чёрным пятном зияла дыра в полторы сажени в диаметре. Заросли кустарника в этом месте были редкими и низкими, а вблизи самого входа и вовсе находилась пустынная каменистая полянка без единой травинки, зато с десятком внушительных камней, почти правильной, овальной формы.
— Следуйте за нами и не отходите ни на шаг, — выдохнул Аристод и жестом показал уставшим мужчинам занести их скорбный груз внутрь. Последними в пещеру вошли мы с Николаем. Внутри пещера оказалась самой большой из виденных мной, а посетил их немало. Её дальний конец терялся в темноте. Откуда-то из глубины недр доносился шум падающей воды. Мы прошли по моим расчетам саженей двести, когда я чуть не врезался в спину моего друга.
— Держи, Фёдор, — протянул мне Каразин клетчатый платок, — Обвяжи голову и дыши через него. Сам он уже замотал свое лицо так, что из-под фуражки виднелись только глаза.
— Зачем ещё это… — начал возражать я и тут в нос ударил такой едкий и омерзительный запах, что меня едва не вывернуло. Я знал, как пахнут трупы на полях сражений, как пахнет гниющая от гангрены плоть в ящиках медицинских отходов. Но этот запах был чем-то особенным. Мне сложно его описать, самое близкое сравнение — это смесь вони канализации, тухлого мяса и чего-то похожего на аммиак. С трудом мне удалось сдерживать в себе недавно съеденный ужин, пока мой спутник бодро шагал вслед за остальными.
Поужинали мы довольно быстро. Старик поторапливал нас, поскольку у дома уже столпились готовые к таинственному действу деревенские мужчины. Аристод что-то сказал моему другу и вышел из гостиной. В проем открытой двери я увидел, как двое мужчин с трудом подтащили к заборчику продолговатый предмет, плотно закутанный в ткань.
— Пойдем, Фёдор. Ритуал они проводят в священной пещере, придется прогуляться, — перевел мне речь Аристода Николай, вставая из-за стола.
Частично и я стал понимать местное наречие, представляющее собой дикую смесь архаичного греческого и болгарского языков, и даже улавливал отдельные фразы, доносящиеся от людей, собравшихся у дома старейшины. Мы вышли из дома с двумя причудливыми светильниками, которые вручила нам Нирса, мило при этом улыбнувшись.
Через пять минут мы уже продирались сквозь плотный кустарник по узкой тропинке, едва заметной в свете фонарей. Подниматься по горному склону, даже не слишком крутому, было довольно тяжело. Впереди с фонарем, неторопливо и легко ступал Аристод, за ним мы с Николаем, остальные мужчины, меняясь, по очереди несли увесистый свёрток.
— Что они там тащат? — обернувшись, поинтересовался я у Каразина, стараясь идти след в след за стариком и при этом не выколоть себе глаза о ветки. Это легко могло произойти в такую темень при слабом свете масляных фонарей. Впрочем, местами попадались и совсем голые скальные участки без единого деревца или куста.
— Федя, скажи, ты видел у них возле деревни кладбище? — спросил меня Николай, и, ёрничая, добавил, — Хотя твоим глазам было не до разглядывания окрестностей. Покойника они несут в пещеру. В ней есть древняя статуя их безымянной богини, которую мне восхвалял Аристод. Он сказал, что всех покойников они через две ночи после смерти приносят к ней, в дар. Старик клянется, что когда они приходят со следующим умершим, то предыдущего трупа уже на месте нет, а значит, богиня милостиво приняла приношение.
— Интересный обычай, — пробормотал я, отодвигая рукой назойливые ветви кустарника. На самом деле интереса мне виделось мало. Я был беллетристом, хроникёром, а не фанатом таинственных легенд в отличие от моего неутомимого друга-исследователя. Поход в компании трупа в сплошной темноте, едва освещаемой нашими фонарями, нагнетал на меня тоску и тревогу. Покойников я не боялся, навидался их на полях сражений и в госпиталях по роду работы, но сейчас, к своему стыду, я чувствовал какой-то животный озноб. И это было не воздействием ночной свежести, хотя ночью в горах довольно прохладно даже летом. Чем дольше мы поднимались в гору со своим мёртвым грузом, тем больше не по себе мне становилось. Гробовое молчание моих спутников бодрости не добавляло, и я был рад, когда менее чем за час наше восхождение закончилось. Тропинка уткнулась в отвесную скальную породу, поднимавшуюся ввысь, насколько можно было видеть в свете фонарей. В скале огромным чёрным пятном зияла дыра в полторы сажени в диаметре. Заросли кустарника в этом месте были редкими и низкими, а вблизи самого входа и вовсе находилась пустынная каменистая полянка без единой травинки, зато с десятком внушительных камней, почти правильной, овальной формы.
— Следуйте за нами и не отходите ни на шаг, — выдохнул Аристод и жестом показал уставшим мужчинам занести их скорбный груз внутрь. Последними в пещеру вошли мы с Николаем. Внутри пещера оказалась самой большой из виденных мной, а посетил их немало. Её дальний конец терялся в темноте. Откуда-то из глубины недр доносился шум падающей воды. Мы прошли по моим расчетам саженей двести, когда я чуть не врезался в спину моего друга.
— Держи, Фёдор, — протянул мне Каразин клетчатый платок, — Обвяжи голову и дыши через него. Сам он уже замотал свое лицо так, что из-под фуражки виднелись только глаза.
— Зачем ещё это… — начал возражать я и тут в нос ударил такой едкий и омерзительный запах, что меня едва не вывернуло. Я знал, как пахнут трупы на полях сражений, как пахнет гниющая от гангрены плоть в ящиках медицинских отходов. Но этот запах был чем-то особенным. Мне сложно его описать, самое близкое сравнение — это смесь вони канализации, тухлого мяса и чего-то похожего на аммиак. С трудом мне удалось сдерживать в себе недавно съеденный ужин, пока мой спутник бодро шагал вслед за остальными.
Страница 5 из 12
