Я помню, как он вышел к нам со своим маленьким барабаном. Пионерский такой барабанчик, знаете, с красненькими боками, с лямочкой, перекинутой через плечо. На пластике было что-то написано, я не разглядел. А сам парнишка — рыжий, веснушчатый, голубоглазый. Смотрел по-особенному: строго, устало, словно надоели ему все.
Добавить в моё избранное
19 мин, 57 сек 4090
Я смотрел ей вслед, вспоминая не прекрасное тело и сумасшедший секс, а свои пальцы, утопающие в чём-то жидком и холодном«.»
Я перевернул страницу, и немного вздрогнул. Написанные авторучкой буквы, расползлись от красных, жидких пятен, пролитых на бумагу. Кровь. Сомнений быть не могло. С омерзением, я бросил тетрадь и лёг на постель, в голове что-то гудело. «Да она чёртова ведьма, думал я. В чём-то холодном и жидком»…
«Секс — это музыка. Один музыкант, второй — инструмент. Кто-то играет, кто-то играется… А мы играем то, что хотим играть. Это точно.»
22 ноября
Она пришла по расписанию, в белом халатике, волосы стянуты в конский хвост. Дверь открылась, и я увидел её лучезарную улыбку. На третьем этаже сдавленно говорили голоса. Хоронят, понял я и впустил Лану.
— Как твоя, — она кивнула в район моего живота.
— Нормально. Боли есть, но уже не такие. Ты меня лечишь, — я улыбнулся.
Она посуровела и сказала:
— Наверное, я люблю тебя.
— И я тебя, — почти вскрикнул я и потянулся к ней.
— Подожди, — отодвинула меня Лана, — водка осталась?
Мы выпили. Помолчали. Потом выпили ещё.
В подъезде послышался шум.
— Гроб спускают, — сказала она, жуя колбасу, — люди — такие мазохисты. Что за прелесть наблюдать гниющий труп у себя дома целые сутки?
Я пожал плечами, смотря на её ноги, облачённые в тёмные чулки. Потом, шум сменился диким грохотом, криками и рыданиями, а Лана, вдруг, дико рассмеялась, колотя по столу маленьким кулачком.
— Уронили, черти, — сказала она, — труп такой по лестнице: бум, бум, бум! Синие ручонки выбились из-под простынки, башка смешно мотыляется…
Я слушал её, и хотелось плакать. Что в этом смешного?
— Пошли, — она взяла меня за руку и потащила в комнату.
Потом, встала на коленки на диван, подняла халатик и улыбнулась мне.
— Не горюй, мальчик мой.
Снова секс. Она опять рычала, хохотала, а в подъезде кричали и плакали; поднимали мёртвое, отёкшее тело. В какой-то момент, она повернулась, посмотрела на меня, и я увидел лицо своего покойного соседа, синее, отёкшее. Вскрикнул, отдёрнулся. Она спохватилась, подошла ко мне и дотронулась до щеки, тяжело дыша, а в горле у неё что-то клокотало. Лицо снова было красивое, ласковое.
— Ты испугался? Я хотела немного повеселиться… Внести разнообразие. Малыш…
— Больше не надо, — ответил я, не скрывая отвращения.
Потом, она ушла, сразу же, как мы закончили. А в груди осталось щемящее чувство. С любовью и страхом, я смотрел, как она нарочно наступает на разбросанные по подъезду цветы. Она уходила по последнему пути покойника, специально вдавливая в землю свои маленькие каблучки«.»
Сначала мне показалось, что автор — просто сумасшедший извращенец. По первому (и последнему) впечатлению так и получалось. Но, вспомнив тела без голов, куски мозгов на стенах, я снова посмотрел на тетрадку. Чёрт побери, неужели это правда? Зачем, тогда, я окунаю руки в это дерьмо? Эта медсестра, ведь, где-то бродит и, не, дай бог, она постучит в мою дверь. Я невольно прислушался к тишине в квартире. Мама с папой на работе. Батя, конечно, расстроится, узнав, что я завалил вступиловку. Но быстро отойдёт. А матери, по-моему, музыка совсем не важна. Она всегда хотела, чтобы её сын был бизнесменом, и толкала меня на всяческие экономические факультеты, не понимая, что, максимум, кем бы я стал — это бухгалтером. Эх, мама, мама, бизнесменами становятся и без экономического образования. Причём, благополучно. За этими мыслями я перевернул следующую страницу тетради.
«В сексе можно погрязнуть, утонуть. Секс — пучина. Розовая пучина, с примесью голубого и серого. В нашем с Ланой случае — чёрного».
30 ноября.
Всю неделю мы не выходили из квартиры. А мой рак прогрессировал. Я чувствовал это. Если бы не Лана, я бы помер уже числа двадцать пятого, но она… Она словно не давала мне откинуться, была моим аквалангом, трубкой, соединяющей меня с жизнью. Как хорошо, когда мало лишних вопросов. Ей совершенно не было интересно, что я — сирота, что я работаю на заводе, получая слёзы вместо зарплаты, снимая вот эту самую конуру за половину заработка. Всё — к чертям! как любила говорить она, когда опрокидывала последнюю стопку, и мы шли в комнатушку.
За эту неделю умерло ещё два моих соседа, и маленький ребёночек пару этажами выше. Но мы этого не замечали. Мы погрязли в пучине, изредка выныривая, чтобы налить стопку… Розовый секс, серая водка, чёрная, холодная жижа, и отёкшие конечности.
Лана больше не «шутила», а я совсем забыл про синее лицо соседа, ухмыляющееся и смотрящее на меня во время секса. Будь, как будет, думал я, она — моя женщина, она — шикарна и красива. Господи, да что ещё нужно молодому девственнику (бывшему), которому осталось жить до весны? Лучших дней жизни я себе и не представлял!
Я перевернул страницу, и немного вздрогнул. Написанные авторучкой буквы, расползлись от красных, жидких пятен, пролитых на бумагу. Кровь. Сомнений быть не могло. С омерзением, я бросил тетрадь и лёг на постель, в голове что-то гудело. «Да она чёртова ведьма, думал я. В чём-то холодном и жидком»…
«Секс — это музыка. Один музыкант, второй — инструмент. Кто-то играет, кто-то играется… А мы играем то, что хотим играть. Это точно.»
22 ноября
Она пришла по расписанию, в белом халатике, волосы стянуты в конский хвост. Дверь открылась, и я увидел её лучезарную улыбку. На третьем этаже сдавленно говорили голоса. Хоронят, понял я и впустил Лану.
— Как твоя, — она кивнула в район моего живота.
— Нормально. Боли есть, но уже не такие. Ты меня лечишь, — я улыбнулся.
Она посуровела и сказала:
— Наверное, я люблю тебя.
— И я тебя, — почти вскрикнул я и потянулся к ней.
— Подожди, — отодвинула меня Лана, — водка осталась?
Мы выпили. Помолчали. Потом выпили ещё.
В подъезде послышался шум.
— Гроб спускают, — сказала она, жуя колбасу, — люди — такие мазохисты. Что за прелесть наблюдать гниющий труп у себя дома целые сутки?
Я пожал плечами, смотря на её ноги, облачённые в тёмные чулки. Потом, шум сменился диким грохотом, криками и рыданиями, а Лана, вдруг, дико рассмеялась, колотя по столу маленьким кулачком.
— Уронили, черти, — сказала она, — труп такой по лестнице: бум, бум, бум! Синие ручонки выбились из-под простынки, башка смешно мотыляется…
Я слушал её, и хотелось плакать. Что в этом смешного?
— Пошли, — она взяла меня за руку и потащила в комнату.
Потом, встала на коленки на диван, подняла халатик и улыбнулась мне.
— Не горюй, мальчик мой.
Снова секс. Она опять рычала, хохотала, а в подъезде кричали и плакали; поднимали мёртвое, отёкшее тело. В какой-то момент, она повернулась, посмотрела на меня, и я увидел лицо своего покойного соседа, синее, отёкшее. Вскрикнул, отдёрнулся. Она спохватилась, подошла ко мне и дотронулась до щеки, тяжело дыша, а в горле у неё что-то клокотало. Лицо снова было красивое, ласковое.
— Ты испугался? Я хотела немного повеселиться… Внести разнообразие. Малыш…
— Больше не надо, — ответил я, не скрывая отвращения.
Потом, она ушла, сразу же, как мы закончили. А в груди осталось щемящее чувство. С любовью и страхом, я смотрел, как она нарочно наступает на разбросанные по подъезду цветы. Она уходила по последнему пути покойника, специально вдавливая в землю свои маленькие каблучки«.»
Сначала мне показалось, что автор — просто сумасшедший извращенец. По первому (и последнему) впечатлению так и получалось. Но, вспомнив тела без голов, куски мозгов на стенах, я снова посмотрел на тетрадку. Чёрт побери, неужели это правда? Зачем, тогда, я окунаю руки в это дерьмо? Эта медсестра, ведь, где-то бродит и, не, дай бог, она постучит в мою дверь. Я невольно прислушался к тишине в квартире. Мама с папой на работе. Батя, конечно, расстроится, узнав, что я завалил вступиловку. Но быстро отойдёт. А матери, по-моему, музыка совсем не важна. Она всегда хотела, чтобы её сын был бизнесменом, и толкала меня на всяческие экономические факультеты, не понимая, что, максимум, кем бы я стал — это бухгалтером. Эх, мама, мама, бизнесменами становятся и без экономического образования. Причём, благополучно. За этими мыслями я перевернул следующую страницу тетради.
«В сексе можно погрязнуть, утонуть. Секс — пучина. Розовая пучина, с примесью голубого и серого. В нашем с Ланой случае — чёрного».
30 ноября.
Всю неделю мы не выходили из квартиры. А мой рак прогрессировал. Я чувствовал это. Если бы не Лана, я бы помер уже числа двадцать пятого, но она… Она словно не давала мне откинуться, была моим аквалангом, трубкой, соединяющей меня с жизнью. Как хорошо, когда мало лишних вопросов. Ей совершенно не было интересно, что я — сирота, что я работаю на заводе, получая слёзы вместо зарплаты, снимая вот эту самую конуру за половину заработка. Всё — к чертям! как любила говорить она, когда опрокидывала последнюю стопку, и мы шли в комнатушку.
За эту неделю умерло ещё два моих соседа, и маленький ребёночек пару этажами выше. Но мы этого не замечали. Мы погрязли в пучине, изредка выныривая, чтобы налить стопку… Розовый секс, серая водка, чёрная, холодная жижа, и отёкшие конечности.
Лана больше не «шутила», а я совсем забыл про синее лицо соседа, ухмыляющееся и смотрящее на меня во время секса. Будь, как будет, думал я, она — моя женщина, она — шикарна и красива. Господи, да что ещё нужно молодому девственнику (бывшему), которому осталось жить до весны? Лучших дней жизни я себе и не представлял!
Страница 3 из 6
