Я помню, как он вышел к нам со своим маленьким барабаном. Пионерский такой барабанчик, знаете, с красненькими боками, с лямочкой, перекинутой через плечо. На пластике было что-то написано, я не разглядел. А сам парнишка — рыжий, веснушчатый, голубоглазый. Смотрел по-особенному: строго, устало, словно надоели ему все.
Добавить в моё избранное
19 мин, 57 сек 4096
Порой, провожая Лану, а потом сидя один в пустой комнате, я думаю — а неплохая жизнь! Я не гажу под себя, дети не смотрят с ненавистью, они не желают моей смерти, чтобы избавиться от срущего старика… Чёрт побери, мне — двадцать один, у меня шикарная женщина и шикарный секс… Может быть…
Однако, порой, когда мы с Ланой лежали голые на кровати, и она говорила мне о своих прежних мужчинах, сердце щемило, и я испытывал что-то сродни ревности. Вот бы, думалось мне, и ей рассказать про какую-нибудь мою бывшую, чтобы она почувствовала то же самое…
Я устал от плачей соседей. Стенания давили на психику. Каждый раз, когда Лана была у меня, выносили гроб, и всякий раз, гроб падал, а она смеялась. На третий раз засмеялся и я…
Позавчера она пришла злая, растрёпанная.
— Что-то случилось?
Она подняла на меня свой пронзительный взгляд, тёмные глаза сверкнули и тонкая бровка приподнялась:
— Я устала…
— От чего? Водку будешь?
— А, давай! — вскрикнула она, скинула свои туфельки и прошлёпала на кухню.
Я поспешил за нею, открыл бутылку и разлил по стопкам.
— Я люблю тебя, — улыбнулся я.
Она вздохнула, подняла свою стопку и посмотрела на меня, сквозь стекло.
— И я!
— Так отчего устала? — какое-то тревожное чувство не давало покоя.
Лана не спешила с ответом. Она потянулась, мотнула своей густой, чёрной копной.
— Дохнуть тут больше некому, — оглядела она кухню.
— Будто в этом дело, — пожал плечами я.
— Может, и не в этом…
Она погрустнела, посмотрела на меня. А потом дотронулась до живота. Я почувствовал холод её ладони.
— Уже скоро? — спросила она.
Я кивнул, обхватив её кисть своей, и сжал.
— Хочешь, скажу число? Время?
Я похолодел. Рука затряслась.
— Нет, — ответил, как можно спокойнее.
— Никто не хочет, — прошептала она, наливая ещё, — давай, сегодня напьёмся, и у меня тут есть кое-что…
Она залезла в разрез своего прекрасного бюста и достала папиросу.
Секс был чудесный! Мы носились по всему городу, вдыхая ароматы собственного пота и эндорфинов. Так прекрасно! И уже совсем не страшили эти Ланины игры. Сначала, она, сидя на мне, оказалась соседом сверху, с завалившимся на бок языком и посиневшим лицом, потом соседкой через стенку, которая умерла, выбросившись из окна. Это случилось, когда Лана лежала подо мной, и я, вдруг, увидел наполовину смятое лицо, с выкатившимся глазом и чем-то вязким и холодным на щеке… Страшно не было. Было хорошо. Лана рычала, громко, как тигрица в брачный период, как животное, и один раз, даже, я увидел белоснежные клыки и выкатившиеся глаза… Совсем не страшно. Хорошо…
Когда она ушла, я включил своего любимого Паганини и радовался, как сумасшедший, допивая водку. Когда-нибудь, думал я в алкогольном бреду, я сделаю свой инструмент. Из кожи — вскочил я, совсем помутившийся.
В детстве, в детдоме, нас учили играть на пионерских барабанах. А что?
Как там говорится — мы играем то, что хотим играть? Вцепившись в это правило, можно и на барабане сыграть скрипку, подумал я и уснул«.»
Я поёжился. Теперь становилось понятно, что к чему. Перевернул страницу.
«Дьявольщина, этот секс…»
2 декабря
Болезнь совсем меня сцапала, обмотала, окутала, убивала. Сегодня я харкнул кровью, — впервые за всё время, а потом, ближе к обеду, заболел живот, так резко, словно кто-то внутри обхватил мои кишки и выжимал, как намокшую тряпку. Я упал, скрючился, и в таком положении провалялся почти до вечера, изредка всхлипывая от жалости к самому себе. В часиков семь обещала придти Лана. Кое-как, я встал, снова залетел в ванную, и снова блеванул. Боли отступили, чему я несказанно обрадовался, потом посмотрел на часы — восемнадцать тридцать. Я помылся, расчесал свою рыжую, непослушную копну, уселся ждать, чувствуя, как в животе ещё покручивает, но — терпимо.
В дверь постучали ровно в семь. Улыбнувшись, я вскочил с кровати, и побежал открывать. На пороге стояла моя красотка, и какой-то длинный тип, улыбавшийся и явно «под шафе».
— Друг детства, — улыбнулась Лана, заметив моё недоумение, — а то, что мы с тобой всё вдвоём, да вдвоём. Впустишь?
— Да, да, — промямлил я, глядя на незнакомца.
— Игорёха это, — кинула Лана через плечо, проходя в кухню.
Сразу было видно, что они друзья с детства, если не брат с сестрой, потому что Игорёха скинул небрежно свои коричневые, ужасные туфли и, похлопав меня по плечу, проскользнул на кухню. В руке он держал большой, позвякивающий пакет.
Закрыв дверь, я посмотрел в зеркало. У меня покраснели глаза, словно я просидел за компьютером весь день, — белки покрылись бардовыми трещинками, верхнее веко потяжелело.
— Родненький мой, ну что ты там стоишь? Беги к нам, малыш, будем знакомство отмечать.
Однако, порой, когда мы с Ланой лежали голые на кровати, и она говорила мне о своих прежних мужчинах, сердце щемило, и я испытывал что-то сродни ревности. Вот бы, думалось мне, и ей рассказать про какую-нибудь мою бывшую, чтобы она почувствовала то же самое…
Я устал от плачей соседей. Стенания давили на психику. Каждый раз, когда Лана была у меня, выносили гроб, и всякий раз, гроб падал, а она смеялась. На третий раз засмеялся и я…
Позавчера она пришла злая, растрёпанная.
— Что-то случилось?
Она подняла на меня свой пронзительный взгляд, тёмные глаза сверкнули и тонкая бровка приподнялась:
— Я устала…
— От чего? Водку будешь?
— А, давай! — вскрикнула она, скинула свои туфельки и прошлёпала на кухню.
Я поспешил за нею, открыл бутылку и разлил по стопкам.
— Я люблю тебя, — улыбнулся я.
Она вздохнула, подняла свою стопку и посмотрела на меня, сквозь стекло.
— И я!
— Так отчего устала? — какое-то тревожное чувство не давало покоя.
Лана не спешила с ответом. Она потянулась, мотнула своей густой, чёрной копной.
— Дохнуть тут больше некому, — оглядела она кухню.
— Будто в этом дело, — пожал плечами я.
— Может, и не в этом…
Она погрустнела, посмотрела на меня. А потом дотронулась до живота. Я почувствовал холод её ладони.
— Уже скоро? — спросила она.
Я кивнул, обхватив её кисть своей, и сжал.
— Хочешь, скажу число? Время?
Я похолодел. Рука затряслась.
— Нет, — ответил, как можно спокойнее.
— Никто не хочет, — прошептала она, наливая ещё, — давай, сегодня напьёмся, и у меня тут есть кое-что…
Она залезла в разрез своего прекрасного бюста и достала папиросу.
Секс был чудесный! Мы носились по всему городу, вдыхая ароматы собственного пота и эндорфинов. Так прекрасно! И уже совсем не страшили эти Ланины игры. Сначала, она, сидя на мне, оказалась соседом сверху, с завалившимся на бок языком и посиневшим лицом, потом соседкой через стенку, которая умерла, выбросившись из окна. Это случилось, когда Лана лежала подо мной, и я, вдруг, увидел наполовину смятое лицо, с выкатившимся глазом и чем-то вязким и холодным на щеке… Страшно не было. Было хорошо. Лана рычала, громко, как тигрица в брачный период, как животное, и один раз, даже, я увидел белоснежные клыки и выкатившиеся глаза… Совсем не страшно. Хорошо…
Когда она ушла, я включил своего любимого Паганини и радовался, как сумасшедший, допивая водку. Когда-нибудь, думал я в алкогольном бреду, я сделаю свой инструмент. Из кожи — вскочил я, совсем помутившийся.
В детстве, в детдоме, нас учили играть на пионерских барабанах. А что?
Как там говорится — мы играем то, что хотим играть? Вцепившись в это правило, можно и на барабане сыграть скрипку, подумал я и уснул«.»
Я поёжился. Теперь становилось понятно, что к чему. Перевернул страницу.
«Дьявольщина, этот секс…»
2 декабря
Болезнь совсем меня сцапала, обмотала, окутала, убивала. Сегодня я харкнул кровью, — впервые за всё время, а потом, ближе к обеду, заболел живот, так резко, словно кто-то внутри обхватил мои кишки и выжимал, как намокшую тряпку. Я упал, скрючился, и в таком положении провалялся почти до вечера, изредка всхлипывая от жалости к самому себе. В часиков семь обещала придти Лана. Кое-как, я встал, снова залетел в ванную, и снова блеванул. Боли отступили, чему я несказанно обрадовался, потом посмотрел на часы — восемнадцать тридцать. Я помылся, расчесал свою рыжую, непослушную копну, уселся ждать, чувствуя, как в животе ещё покручивает, но — терпимо.
В дверь постучали ровно в семь. Улыбнувшись, я вскочил с кровати, и побежал открывать. На пороге стояла моя красотка, и какой-то длинный тип, улыбавшийся и явно «под шафе».
— Друг детства, — улыбнулась Лана, заметив моё недоумение, — а то, что мы с тобой всё вдвоём, да вдвоём. Впустишь?
— Да, да, — промямлил я, глядя на незнакомца.
— Игорёха это, — кинула Лана через плечо, проходя в кухню.
Сразу было видно, что они друзья с детства, если не брат с сестрой, потому что Игорёха скинул небрежно свои коричневые, ужасные туфли и, похлопав меня по плечу, проскользнул на кухню. В руке он держал большой, позвякивающий пакет.
Закрыв дверь, я посмотрел в зеркало. У меня покраснели глаза, словно я просидел за компьютером весь день, — белки покрылись бардовыми трещинками, верхнее веко потяжелело.
— Родненький мой, ну что ты там стоишь? Беги к нам, малыш, будем знакомство отмечать.
Страница 4 из 6
