Волосы

Сидя в полицейском УАЗике я и не знал, что отвечать на вроде чётко поставленные вопросы. Мой телефон покоился у одного из сотрудников этого чудного кортежа. У кого? Я не знал.

— Ну, так что, уважаемый, объясните Вы нам или нет, что Вы делали на улице в таком виде? — обратился ко мне лысый дядька, с гладко выбритым лицом и крепким телосложением. Его весёлые глаза бегло осматривали мой несуразный вид.

— Искал Ваших коллег и хотел позвонить своей девушке.

— Наших коллег? — повернулся ко мне пожилой прапорщик, что сидел в кабине рядом с водителем и теперь смотрел на меня сквозь решётку.

— Участковый ****го района, — уточнил я, улыбаясь ему, — он со своим помощником убежали из моей квартиры, когда увидели… увидели жестокое групповое убийство.

В тот момент я не думал ни о чём и ни о чём не беспокоился. Я был в диком безумии и в животе, на замороженной страхом почве, нарастала какая-то пустота и отрешённость. Видя эти самодовольные лица, я почувствовал нездоровую злость и теперь говорил так, чтобы посеять в их душах смятение и страх. Насчёт второго: получалось не очень, но, вот, первым блюдом я накормил их сполна.

— Да что Вы? — крепыш уставился на меня своими весёлыми глазами, — про убийство можно конкретнее?

— Извольте, — деланно склонил я голову, — сегодня утром, в квартире, где я снимаю комнату, было совершено жестокое убийство. Жертва, моя квартиросдатчица и по совместительству сожительница, была задушена. Затем, в той же квартире были убиты и разобраны на части два сотрудника полиции.

Я специально запутал свою речь. Выпалив всё это, я и сам не слишком понял смысл мною сказанного, но по лицам полицейских было видно, что слова достигли желаемого результата.

— Что ты несёшь? — прапорщик уже полностью повернулся ко мне побагровевшим лицом, — ты себя в зеркало видел? Откуда на тебе наручники?

Мда, подумал я, а пожилой полицейский-то совсем не умеет держать свои эмоции под замочком, в отличие от…

— Вась, постой, — поднял руку крепыш, — Вам не кажется, гражданин…

— Зовите меня Павел Алексеевич, — улыбнулся я, смотря то на прапорщика, то на крепыша.

— … Павел Алексеевич, что Ваш рассказ местами, грубо говоря, имеет некоторые огроооомные провалы, — протянул он, — сейчас мы приедем в участок и со всем разберёмся. Вы меня понимаете?

— Я в совершенстве владею русским языком. Конечно, понимаю.

— Да ты посмотри на него, Коля, — снова вмешался Василий-прапорщик, — он невменяем, глаза стеклянные. Укурился, друг? Укурился, был пойман патрулём и каким-то образом сбежал. Ведь так, Паша…

— Павел Алексеевич, — поднял я вверх палец.

— А ну рот свой закрой! — заёрзал на сиденье Вася.

— Тихо, тихо, — снова заговорил Николай-крепыш, смотря своими весёлыми глазками то на меня, то на прапорщика, — сейчас приедем и со всем разберёмся. Кто убивал, кто укурился и кто, откуда сбежал. Вот уже и подъезжаем. На выход, Павел Алексеевич, идёте впереди, чтобы я Вас видел, ясно?

— Так точно, шеф!

УАЗ остановился в каком-то грязном дворе, что был огорожен со всех сторон металлическим забором. Прямо напротив машины красовалось серо-белое четырёхэтажное здание, с единственной металлической дверью посередине и с двумя флагами на крыше. По бокам этого дворика стояли такие же маленькие УАЗики с надписями «Полиция». Сзади огороженного загона располагалось небольшое КПП и старые, ржавые ворота с орлиными эмблемами. Двор был пуст, лишь сонный дежурный курил на крыльце КПП, скрестив ноги.

Меня повели через весь двор, словно злостного преступника, и я даже горько усмехнулся, вспомнив, что за весь день (наверное, единственный день в жизни) не убил ни единой мухи и ни единого бесцельно прожитого часа. Старый прапорщик постоянно косился на меня, хмурясь и отпуская едкие выражение в сторону моего внешнего вида; крепыш шёл молча, а его глаза стали, вдруг, суровыми и уж через чур наблюдательными. Только теперь, когда он откинул гражданскую куртку с плеч, я заметил, что это капитан и какое-то уважительное чувство росло всё больше к этому человеку. Мой воспалённый мозг чувствовал, что было в нём то, чего не было ни в Тычкове, ни в Ваське-прапорщике. То, за что людей самых нелюбимых профессий начинают любить и уважать.

Через пять минут я сидел в таком же душном кабинете, как и у нашего участкового (мне кажется, что где-то в секретных архивах, есть секретный план-проект, по-которому строят все эти кабинетики в казённых учреждениях) и взирал на капитана-крепыша Николая. А ещё, спустя секунд пять, мои глаза засверкали от благодарности, когда я услышал за спиной щелчок, и мои руки оказались свободны. Запястья жутко болели и чесались; я жадно раздирал на них кожу.

— Аккуратнее, Павел Алексеевич, не раздерите до крови и не занесите заразу.

Мы остались в кабинете одни с учтивым капитаном, которого я уже любил до умопомрачения; так успокаивающе он на меня действовал.