Профессор Пахлеаниди любил принимать экзамен у каждого отдельного студента подолгу. В студенческом эпосе это называлось «мотать кишки на лопату». Тополог Пахлеаниди очень любил мотать кишки на лопату.
Добавить в моё избранное
9 мин, 33 сек 5247
Поэтому, когда у очередного выпавшего из дверей кафедры, как из парной, Иванпопуло спросили: «Много намотал?», тот утер лоб и сплюнул:
— Все выдрал. И выгнал, зараза.
— На чем валит?
— На всем и всех подряд, не человек — бульдозер! — и пошел вон, тяжело выдохнув воздух.
В час дня человек-бульдозер оправился на обед, а очередь на экзекуцию осталась его дожидаться, припав позвоночниками к стенкам коридора. К этому времени вся группа поголовно пребывала в самом угнетенном состоянии духа. Бармин тоже начал нервничать из-за поезда. До семи вечера еще далеко, но кто знает, как развернутся события по такой толкучке. Пахлеаниди вел допросы с изнурительным пристрастием, потом и кровью, как заправский следователь ЧК товарищ Петерс. Может затянуть время и перенести сдачу на завтра, ему это запросто.
Подошла Грамм, встала рядом:
— Все прочитал?
— Убей, не помню.
— Нет, я прочитала все, но тоже ни черта не знаю, — она вдруг взялась поправлять ему галстук, облокотившись на грудь, в обычно строгих ее глазах при этом явилось столько нежности, по весу составляющей никак не меньше суммы всех прежних утрешних чувств, растраченных Бармином на прыжки лунного астронавта.
Заметив это, Колокольчик выпучила глаза:
— Ну, ни фига себе, Килограмм!
— Чего тебе, старче?
— Ну, ты даешь, Килограмм! Устраивает тут принародно пир во время чумы.
В аудиторию Бармин зашел в самом дурном расположении духа. В худшем расположении находился только профессор Пахлеаниди. К своему удивлению Бармин увидел, что профессор пользуется школьным приемчиком: студент сначала готовится к ответу за столом, затем, подготовившись, идет к доске, пишет там снова ответ полностью и отвечает, стоя у доски, а Пахлеаниди, раскинувшись в невероятной величины кресле, с явно пренебрежительным видом, время от времени массирует белые залысины, как бы стимулируя умственные процессы в голове, выдает при этом такие язвительные рекламации, что дурно становится всем — и кто парится у доски, и тем, кто еще готовится на месте.
К тому же и билет достался — хуже не придумаешь. Ни первого вопроса не знает, ни второго. О чем тут разговаривать с единственным действующим математиком на факультете, зауральской величиной первого порядка? Остается взять себя в руки, и ни в коем случае не менять билета, как делают некоторые, тем самым признаваясь, что они чего-то могут не знать. Ни черта подобного, он, Юрик Бармин, знает все! А что не знает, то спишет. Паниковать на глазах экзаменатора распоследнее дело, надо уважать себя, высоко ставить и даже любить. С серьезным видом прошел и сел на такое место, откуда экзаменатору его прекрасно видно, и тотчас принялся писать, в данном случае просто переписывать формулировку вопроса, ведь главное в его положении постоянно быть занятым делом.
Математика чем приятна народу? Математика приятна тем же самым, чем неприятна история. Там если не знаешь фактов события, то пропал, а тут если не знаешь, как доказывать теорему, то все равно можно попробовать сочинить доказательство, и при этом угодить по логике вещей в одну-единственную правильную точку. Такова разность между естествознанием и гуманитарными науками. В математике можно правду сочинить. И он принялся сочинять. Сочинял долго, мудрил, ходил какими-то задними дворами, околицами, потом лесом, полем-полем, чужим огородом, но в конце доказал то, что написано в вопросе билета. Ощутил легкую гордость, разбросал исписанные листы по столу, создавая рабочую и даже несколько интимную обстановку, как бы наводя мосты: «Мы тоже неким образом действующие математики. За Уралом, разумеется».
Но вторая тема незнакома в принципе. Ничего нельзя доказать, используя термины, смысл которых неизвестен. Тут и для вида не поумничаешь. Вот так просто рушатся дутые авторитеты. Учиться надо было лучше, а не девушек будить по утрам. Как Бармин не сопротивлялся страху позора, но уже начал покрываться липким потом грядущего фиаско. Чего там извиваться зря у доски? Не проще ли встать во весь рост, отдать билет, забрать зачетку и до завтра? А билет? А мама? Нет, не проще, надо сражаться.
— Вы что, действительно, так думаете, — продувая заклинивший нос поинтересовался Пахлеаниди у Колокольчика, которая пыталась что-то доказать с мелом в руках, — или просто хотите нас здесь рассмешить?
— Тут же не КВН, чего бы я кого-то смешила?
— Да? — поразился Пахлеаниди. — А я вот, представьте себе, подумал грешным делом, что попал на КВН. Что за домашние заготовки вы мне тут выкладываете? Совсем забыли о жюри? Я здесь единственное жюри, и это жюри полагает, что надо еще позаниматься, прежде чем выходить на экзамен. Да-с! Представьте себе, перед экзаменом надо заниматься! Берите зачетную книжку и до свидания. Следующий!
Колокольчик ушла с гордо поднятой головой, почти весело, во всяком случае — без слез.
— Все выдрал. И выгнал, зараза.
— На чем валит?
— На всем и всех подряд, не человек — бульдозер! — и пошел вон, тяжело выдохнув воздух.
В час дня человек-бульдозер оправился на обед, а очередь на экзекуцию осталась его дожидаться, припав позвоночниками к стенкам коридора. К этому времени вся группа поголовно пребывала в самом угнетенном состоянии духа. Бармин тоже начал нервничать из-за поезда. До семи вечера еще далеко, но кто знает, как развернутся события по такой толкучке. Пахлеаниди вел допросы с изнурительным пристрастием, потом и кровью, как заправский следователь ЧК товарищ Петерс. Может затянуть время и перенести сдачу на завтра, ему это запросто.
Подошла Грамм, встала рядом:
— Все прочитал?
— Убей, не помню.
— Нет, я прочитала все, но тоже ни черта не знаю, — она вдруг взялась поправлять ему галстук, облокотившись на грудь, в обычно строгих ее глазах при этом явилось столько нежности, по весу составляющей никак не меньше суммы всех прежних утрешних чувств, растраченных Бармином на прыжки лунного астронавта.
Заметив это, Колокольчик выпучила глаза:
— Ну, ни фига себе, Килограмм!
— Чего тебе, старче?
— Ну, ты даешь, Килограмм! Устраивает тут принародно пир во время чумы.
В аудиторию Бармин зашел в самом дурном расположении духа. В худшем расположении находился только профессор Пахлеаниди. К своему удивлению Бармин увидел, что профессор пользуется школьным приемчиком: студент сначала готовится к ответу за столом, затем, подготовившись, идет к доске, пишет там снова ответ полностью и отвечает, стоя у доски, а Пахлеаниди, раскинувшись в невероятной величины кресле, с явно пренебрежительным видом, время от времени массирует белые залысины, как бы стимулируя умственные процессы в голове, выдает при этом такие язвительные рекламации, что дурно становится всем — и кто парится у доски, и тем, кто еще готовится на месте.
К тому же и билет достался — хуже не придумаешь. Ни первого вопроса не знает, ни второго. О чем тут разговаривать с единственным действующим математиком на факультете, зауральской величиной первого порядка? Остается взять себя в руки, и ни в коем случае не менять билета, как делают некоторые, тем самым признаваясь, что они чего-то могут не знать. Ни черта подобного, он, Юрик Бармин, знает все! А что не знает, то спишет. Паниковать на глазах экзаменатора распоследнее дело, надо уважать себя, высоко ставить и даже любить. С серьезным видом прошел и сел на такое место, откуда экзаменатору его прекрасно видно, и тотчас принялся писать, в данном случае просто переписывать формулировку вопроса, ведь главное в его положении постоянно быть занятым делом.
Математика чем приятна народу? Математика приятна тем же самым, чем неприятна история. Там если не знаешь фактов события, то пропал, а тут если не знаешь, как доказывать теорему, то все равно можно попробовать сочинить доказательство, и при этом угодить по логике вещей в одну-единственную правильную точку. Такова разность между естествознанием и гуманитарными науками. В математике можно правду сочинить. И он принялся сочинять. Сочинял долго, мудрил, ходил какими-то задними дворами, околицами, потом лесом, полем-полем, чужим огородом, но в конце доказал то, что написано в вопросе билета. Ощутил легкую гордость, разбросал исписанные листы по столу, создавая рабочую и даже несколько интимную обстановку, как бы наводя мосты: «Мы тоже неким образом действующие математики. За Уралом, разумеется».
Но вторая тема незнакома в принципе. Ничего нельзя доказать, используя термины, смысл которых неизвестен. Тут и для вида не поумничаешь. Вот так просто рушатся дутые авторитеты. Учиться надо было лучше, а не девушек будить по утрам. Как Бармин не сопротивлялся страху позора, но уже начал покрываться липким потом грядущего фиаско. Чего там извиваться зря у доски? Не проще ли встать во весь рост, отдать билет, забрать зачетку и до завтра? А билет? А мама? Нет, не проще, надо сражаться.
— Вы что, действительно, так думаете, — продувая заклинивший нос поинтересовался Пахлеаниди у Колокольчика, которая пыталась что-то доказать с мелом в руках, — или просто хотите нас здесь рассмешить?
— Тут же не КВН, чего бы я кого-то смешила?
— Да? — поразился Пахлеаниди. — А я вот, представьте себе, подумал грешным делом, что попал на КВН. Что за домашние заготовки вы мне тут выкладываете? Совсем забыли о жюри? Я здесь единственное жюри, и это жюри полагает, что надо еще позаниматься, прежде чем выходить на экзамен. Да-с! Представьте себе, перед экзаменом надо заниматься! Берите зачетную книжку и до свидания. Следующий!
Колокольчик ушла с гордо поднятой головой, почти весело, во всяком случае — без слез.
Страница 1 из 3
