Профессор Пахлеаниди любил принимать экзамен у каждого отдельного студента подолгу. В студенческом эпосе это называлось «мотать кишки на лопату». Тополог Пахлеаниди очень любил мотать кишки на лопату.
Добавить в моё избранное
9 мин, 33 сек 5248
Перебирая зачетки и составляя из них аккуратную стопочку, Пахлеаниди заметил в одной зеленоватое инородное составляющее, заинтересовался и выхватил его. То был купейный билет Юрика, который он забыл вынуть из зачетки, вложив при покупке.
— Кто это здесь билет уже купил? Удивительное, надо сказать, самомнение присуще современному студенчеству. Купит иной человек билет, и скорей в зачетную книжку вставлять — смотрите, профессор, я вас не боюсь! — Он рассмотрел дату на билете: — Да-да, вообще в грош не ставлю, сегодня же уеду домой. Топология такая тривиальная наука, которую сдать ничего не стоит. А товарищ этот у нас будет… — полистал книжку, — товарищ Бармин так в себе уверен, что… есть здесь Бармин?
Юрик сказал «да» и встал.
— Так это, значит, вы.
— Я.
— Хорошо же, при случае на деле проверим глубину ваших познаний. Естественно, со своей стороны гарантирую полную… беспристрастность и честную оценку. Коли ответите отлично, так и получите, а ответите негодно, придется другой раз прийти, а уж сегодня-то бегом… на вокзал, билетик сдавать, — улыбка профессора сделала его рот шире, но таким же прямым и плотно сжатым.
Впрочем, просуществовав под носом, как новый искусственный элемент, миллионную долю секунды, она бесследно исчезла. Улыбался Пахлеаниди крайне редко, какие-либо приметы на такой случай в студенческом суеверии отсутствовали, приходилось полагаться исключительно на собственное предчувствие, которое вело себя совершенно по-свински, ничего хорошего не обещая. Зато по второму вопросу в голове наступило долгожданное просветление: вот если он в нем ничегошеньки не петрит, и даже не помнит приблизительно формулировки, стало быть, имеет дело с одной из последних теорем, записанных на листочках внутри чистой пачки для черновиков, которая лежит на углу стола. Там и определения есть. Юрик воспрянул из ниоткуда к новой жизни.
Правой рукой он черкал что-то на листке, как буйно помешанный, а пальчиками левой м-е-д-л-е-н-н-н-о перлюстрировал листы, разыскивая тот, с искомой теоремой. Нашел. Принялся с умным видом, поглядывая время от времени в окно и морщась, неторопливо переписывать, изображая творческие муки пока начинающего, а в будущем, несомненно, блестящего тополога. Переписал все успешно до последней точки. Черт, кажется, повезло. Встретился взглядом с прищуренным Пахлеаниди, который вращал головой как фронтовой зенитный прожектор, выслеживая неприятеля-шпаргалиста. Чуть не подмигнул ему. Эх, дядя, дядя, ну как же так можно, а?
Сзади сильно пахло гарью. Там дымилась от мозгового перенапряжения Чалина, сосланная от доски профессором с дополнительной задачей. Скрывшись за спиной Юрика, она что-то откуда-то тоже сдирала, потом вдруг потыкала в плечо: «Дай чистых листов».
После катастрофического падения в пропасть, и последующего удивительного спасения, Юрик расслабился, не стал жадничать — выделил Чалиной сразу половину имевшихся, пиши родная хоть кандидатскую диссертацию для университета Патриса Лумумбы. Чалина мощно застрочила, стол запрыгал на месте, тычась ему в позвоночник. Слишком высоко для второкурсницы уложенная прическа растрепалась, на свекольное лицо боязно смотреть, как на неисправную лампочку при очередном включении: вдруг взорвется? Хочется защититься рукой.
Что народ так боится профессора? Не убьет, поди. Обычный человек с несколько черствым лицом, нездорово бледный. Широкий рот, лишенный губ, прилизанные к черепу блестящие черные волосы. Глаза. Да глаз и боялись. Они неуловимо плавали за толстыми линзами роговых очков, здорово мешая списывать, потому что неясно куда профессор смотрит, вдруг на тебя?
«Ну и пусть себе смотрит». Бармин несколько раз перечитал написанное, и уверенно пошел к доске, которая уже минут пять оставалась свободной после очередного выгнанного вон с позором. Самостоятельно доказанная теорема, которой Бармин возгордился, заняла почти всю имеющуюся в его распоряжении площадь. С освещением второго вопроса пришлось быть кратким, в уголке написал главные пункты и достаточно.
Чалина решилась-таки рассказать задачу профессору. Начала говорить пронзительным голосом, глаза неподражаемо блистали. Волосы закрывали лицо, Чалина запихивала их обратно в прическу-корону, а они тут же спадали вниз. Надеясь на свои толстые линзы, профессор снисходительно слушал отвечавшую, меланхолично постукивая пальцами по залысинам, выказывая, что, когда нужно, он становится человеком в футляре, который от всех психических атак защищен толстенным слоем вольфрамовой брони. И всегда начеку. Вот бросил стучать себя по лбу, подпрыгнул в кресле, и, выхватив из-под носа Чалиной лист, перевернул его другой стороной:
— Ну те-с, уважаемая…
Без написанного текста Чалина отвечать не могла, безмолвно поникла короной.
«Как мелко. Как низко!
— Кто это здесь билет уже купил? Удивительное, надо сказать, самомнение присуще современному студенчеству. Купит иной человек билет, и скорей в зачетную книжку вставлять — смотрите, профессор, я вас не боюсь! — Он рассмотрел дату на билете: — Да-да, вообще в грош не ставлю, сегодня же уеду домой. Топология такая тривиальная наука, которую сдать ничего не стоит. А товарищ этот у нас будет… — полистал книжку, — товарищ Бармин так в себе уверен, что… есть здесь Бармин?
Юрик сказал «да» и встал.
— Так это, значит, вы.
— Я.
— Хорошо же, при случае на деле проверим глубину ваших познаний. Естественно, со своей стороны гарантирую полную… беспристрастность и честную оценку. Коли ответите отлично, так и получите, а ответите негодно, придется другой раз прийти, а уж сегодня-то бегом… на вокзал, билетик сдавать, — улыбка профессора сделала его рот шире, но таким же прямым и плотно сжатым.
Впрочем, просуществовав под носом, как новый искусственный элемент, миллионную долю секунды, она бесследно исчезла. Улыбался Пахлеаниди крайне редко, какие-либо приметы на такой случай в студенческом суеверии отсутствовали, приходилось полагаться исключительно на собственное предчувствие, которое вело себя совершенно по-свински, ничего хорошего не обещая. Зато по второму вопросу в голове наступило долгожданное просветление: вот если он в нем ничегошеньки не петрит, и даже не помнит приблизительно формулировки, стало быть, имеет дело с одной из последних теорем, записанных на листочках внутри чистой пачки для черновиков, которая лежит на углу стола. Там и определения есть. Юрик воспрянул из ниоткуда к новой жизни.
Правой рукой он черкал что-то на листке, как буйно помешанный, а пальчиками левой м-е-д-л-е-н-н-н-о перлюстрировал листы, разыскивая тот, с искомой теоремой. Нашел. Принялся с умным видом, поглядывая время от времени в окно и морщась, неторопливо переписывать, изображая творческие муки пока начинающего, а в будущем, несомненно, блестящего тополога. Переписал все успешно до последней точки. Черт, кажется, повезло. Встретился взглядом с прищуренным Пахлеаниди, который вращал головой как фронтовой зенитный прожектор, выслеживая неприятеля-шпаргалиста. Чуть не подмигнул ему. Эх, дядя, дядя, ну как же так можно, а?
Сзади сильно пахло гарью. Там дымилась от мозгового перенапряжения Чалина, сосланная от доски профессором с дополнительной задачей. Скрывшись за спиной Юрика, она что-то откуда-то тоже сдирала, потом вдруг потыкала в плечо: «Дай чистых листов».
После катастрофического падения в пропасть, и последующего удивительного спасения, Юрик расслабился, не стал жадничать — выделил Чалиной сразу половину имевшихся, пиши родная хоть кандидатскую диссертацию для университета Патриса Лумумбы. Чалина мощно застрочила, стол запрыгал на месте, тычась ему в позвоночник. Слишком высоко для второкурсницы уложенная прическа растрепалась, на свекольное лицо боязно смотреть, как на неисправную лампочку при очередном включении: вдруг взорвется? Хочется защититься рукой.
Что народ так боится профессора? Не убьет, поди. Обычный человек с несколько черствым лицом, нездорово бледный. Широкий рот, лишенный губ, прилизанные к черепу блестящие черные волосы. Глаза. Да глаз и боялись. Они неуловимо плавали за толстыми линзами роговых очков, здорово мешая списывать, потому что неясно куда профессор смотрит, вдруг на тебя?
«Ну и пусть себе смотрит». Бармин несколько раз перечитал написанное, и уверенно пошел к доске, которая уже минут пять оставалась свободной после очередного выгнанного вон с позором. Самостоятельно доказанная теорема, которой Бармин возгордился, заняла почти всю имеющуюся в его распоряжении площадь. С освещением второго вопроса пришлось быть кратким, в уголке написал главные пункты и достаточно.
Чалина решилась-таки рассказать задачу профессору. Начала говорить пронзительным голосом, глаза неподражаемо блистали. Волосы закрывали лицо, Чалина запихивала их обратно в прическу-корону, а они тут же спадали вниз. Надеясь на свои толстые линзы, профессор снисходительно слушал отвечавшую, меланхолично постукивая пальцами по залысинам, выказывая, что, когда нужно, он становится человеком в футляре, который от всех психических атак защищен толстенным слоем вольфрамовой брони. И всегда начеку. Вот бросил стучать себя по лбу, подпрыгнул в кресле, и, выхватив из-под носа Чалиной лист, перевернул его другой стороной:
— Ну те-с, уважаемая…
Без написанного текста Чалина отвечать не могла, безмолвно поникла короной.
«Как мелко. Как низко!
Страница 2 из 3
