В субботу, после уроков, Родион Васильевич Топчиев поехал в город, на почту. Отправил дяде письмо и забрал долгожданную посылку. Обратно в Елески вернулся затемно. Возница спешил, погонял приземистую лошадку по узкой лесной тропинке. Родиону не терпелось испробовать фонарь, вознице — выбраться скорее из леса, домой, где семья и иконы в углах…
Добавить в моё избранное
21 мин, 51 сек 6278
Не меньше, чем шарлатанов Гюнтеров.
Хромов промолчал.
Топчиев залил в конденсатор воду с соляным раствором, зажёг ацетиленовую лампу.
— Готово! — отрапортовал и нацелил фонарь на пришпиленное к стене полотно ткани.
Хромов ахнул, когда в центре белого экрана возникло чудище с гребнем и клыкастой пастью.
— Паралич тебя расшиби! Чёрт!
— Не чёрт, а динозавр, — сказал довольный Топчиев. — Динозавры жили на земле в доисторическую пору. А данный тип называется бронтозаурус.
— Чёрт это, — упорствовал крестьянин. — Чёрт болотный, я его сам видел, мальцом. И механизм ентот видел, у помещика Ростовцева много таких было.
— Ну, пускай, пускай, — мягко улыбнулся Родион. — Важно, что этим демонстративным устройством обладаю я. С ним дети за партами не заснут.
Хромов осуждающе косился на динозавра. Будто хотел плюнуть во вражью морду.
— Вы бы их лучше молитвам учили, а то в прошлом году двое пропали в лесу, Фимкин да Игнатова пострелы. Без молитв-то.
Он отворил дверь и коридорный сквозняк сдул на струганные доски пола клочки бумаги.
— Иван.
Хромов глянул через плечо чёрство.
— В Сестрорецке есть училище для глухонемых с мимическим методом обучения.
— Ага, — пробурчал Хромов. — Двести пятьдесят рублей с пансионом в год. Вы мне, что ли эти деньги дадите, господин советчик? Или крокодил ваш?
Он хлопнул дверью, оставив Топчиева одного с парящим на стене чёртом.
Завтракал Родион Васильевич у хозяйки: в его коморку та не вмещалась, колоссальным бюстом своим опрокидывая скарб постояльца.
Изба была большой, с изразцовой печью и даже модными напольными часиками. Авдотья Николаевна, бойкая и нестарая ещё вдова, выставляла на стол тарелки. Щи, сдобренные свиной затолкой и кулеш.
— Кушайте, пока можете, — приговаривала она. — Мужики вон подать совсем не платят. Волость грозит школы грамоты закрыть, а вас домой спровадить.
— Как же закрыть? А детям, что же, тёмными расти?
— А не в грамоте счастье. Меня что ли грамота осчастливила? Мужа похоронила, сыновья на каторге. Я и уроки брала, чтобы письма их с Сибири читать, да не пишут они мне, революционеры мои бедовые. Где счастье-то?
— А что за помещик у вас такой, — сменил Топчиев тему. — Ростовцев? Я бы познакомился с ним.
— Так поезжайте в Эстляндскую губернию. Али в Курляндскую, я уж запамятовала, куда он от нас съехал. Пустует его усадьба, он конюху, Яшке Шипинину за порядком следить наказал. А Яшка сумасшедший. Все, кто подолгу на болоте живут, разум теряют.
Топчиев отщипнул от хлебного мякиша. Мистические байки внушали ему интерес. Препарировать, выковырять из сказочного плода косточку научного объяснения, вот что его волновало.
— И что же помещик? Тоже разум потерял?
— А он без разума уродился, — ответила женщина, подавая квас. — У них так заведено. За кривым лесом грибы редко кто собирает, а дед его дом построил, по соседству с кикиморами и анчутками. Отец Ростовцева чудаком был. Пушку в столице купил и, как тучи к грозе, он ну по тучам палить. А пушка громкая — чухонцам слышно. В Елесках только креститься успевали. Умер он году в девяносто шестом. Или седьмом. Когда перепись велась. Усадьба младшему перешла, Тихону Фирсовичу. А он весь городской, куда там! Музыканты, вино рекой, «Афинские вечера» устраивал с умыканием молодок. Лет шесть назад выдумал блажь — пруды в парке выкопать. Нанял Ваньку Хромова и Якова Шипинина. И мой Степан покойный третьим подвязался. Молотьбой не прокормишься, ежели машины кругом, а Ростовцев тридцать копеек за кубическую сажень торфа платил. Вот и сочти: мужики две тачки в день делали, два куба. Пять мер картошки да мешок одёжки. Тащили они с болот грязь, плотины возводили, рыли каналы. Ну и дорылись. Такая семейка: папаша по ангелам стреляет, а сынок в пекло копает.
Хозяйка захлопотала у часов, подтянула цепочку с гирей.
Топчиев ждал.
— Уж не знаю, что там произошло, но Степан мой слёг с жаром, да так и не выздоровел. Шипинин умом повредился, а Машенька Хромова — она тятьке еды принесла — мигом онемела. Судачат, в тот день вода в колодце Ростовцева пожелтела. Ну и Тихон Фирсович пруды забросил, и, года не минуло, оседлал бричку и с глаз долой, — женщина перекрестилась на иконы. — Нам учителя приписали, а нужно дьячков, много дьячков, чтоб денно и нощно отчитывали. Обереги, Господь, и помяни Давида и всю кротость его.
Сытый и в превосходном настроении, Топчиев блуждал по просёлочной дороге. Гулял без цели, напевая шансонетку на мотив кэк-у-ока. Остались за спиной избы, собачья брань, чинящие дровни мужики, песня «Вниз по матушке по Волге» в заунывном исполнении пьяницы Игнатова. Впереди лежали поля и немыслимые вёрсты болот. Заболотились нивы, осели серые пашни. Сизый пар клубился над бороздами пажитей, пепельное небо оглашалось криками уток.
Хромов промолчал.
Топчиев залил в конденсатор воду с соляным раствором, зажёг ацетиленовую лампу.
— Готово! — отрапортовал и нацелил фонарь на пришпиленное к стене полотно ткани.
Хромов ахнул, когда в центре белого экрана возникло чудище с гребнем и клыкастой пастью.
— Паралич тебя расшиби! Чёрт!
— Не чёрт, а динозавр, — сказал довольный Топчиев. — Динозавры жили на земле в доисторическую пору. А данный тип называется бронтозаурус.
— Чёрт это, — упорствовал крестьянин. — Чёрт болотный, я его сам видел, мальцом. И механизм ентот видел, у помещика Ростовцева много таких было.
— Ну, пускай, пускай, — мягко улыбнулся Родион. — Важно, что этим демонстративным устройством обладаю я. С ним дети за партами не заснут.
Хромов осуждающе косился на динозавра. Будто хотел плюнуть во вражью морду.
— Вы бы их лучше молитвам учили, а то в прошлом году двое пропали в лесу, Фимкин да Игнатова пострелы. Без молитв-то.
Он отворил дверь и коридорный сквозняк сдул на струганные доски пола клочки бумаги.
— Иван.
Хромов глянул через плечо чёрство.
— В Сестрорецке есть училище для глухонемых с мимическим методом обучения.
— Ага, — пробурчал Хромов. — Двести пятьдесят рублей с пансионом в год. Вы мне, что ли эти деньги дадите, господин советчик? Или крокодил ваш?
Он хлопнул дверью, оставив Топчиева одного с парящим на стене чёртом.
Завтракал Родион Васильевич у хозяйки: в его коморку та не вмещалась, колоссальным бюстом своим опрокидывая скарб постояльца.
Изба была большой, с изразцовой печью и даже модными напольными часиками. Авдотья Николаевна, бойкая и нестарая ещё вдова, выставляла на стол тарелки. Щи, сдобренные свиной затолкой и кулеш.
— Кушайте, пока можете, — приговаривала она. — Мужики вон подать совсем не платят. Волость грозит школы грамоты закрыть, а вас домой спровадить.
— Как же закрыть? А детям, что же, тёмными расти?
— А не в грамоте счастье. Меня что ли грамота осчастливила? Мужа похоронила, сыновья на каторге. Я и уроки брала, чтобы письма их с Сибири читать, да не пишут они мне, революционеры мои бедовые. Где счастье-то?
— А что за помещик у вас такой, — сменил Топчиев тему. — Ростовцев? Я бы познакомился с ним.
— Так поезжайте в Эстляндскую губернию. Али в Курляндскую, я уж запамятовала, куда он от нас съехал. Пустует его усадьба, он конюху, Яшке Шипинину за порядком следить наказал. А Яшка сумасшедший. Все, кто подолгу на болоте живут, разум теряют.
Топчиев отщипнул от хлебного мякиша. Мистические байки внушали ему интерес. Препарировать, выковырять из сказочного плода косточку научного объяснения, вот что его волновало.
— И что же помещик? Тоже разум потерял?
— А он без разума уродился, — ответила женщина, подавая квас. — У них так заведено. За кривым лесом грибы редко кто собирает, а дед его дом построил, по соседству с кикиморами и анчутками. Отец Ростовцева чудаком был. Пушку в столице купил и, как тучи к грозе, он ну по тучам палить. А пушка громкая — чухонцам слышно. В Елесках только креститься успевали. Умер он году в девяносто шестом. Или седьмом. Когда перепись велась. Усадьба младшему перешла, Тихону Фирсовичу. А он весь городской, куда там! Музыканты, вино рекой, «Афинские вечера» устраивал с умыканием молодок. Лет шесть назад выдумал блажь — пруды в парке выкопать. Нанял Ваньку Хромова и Якова Шипинина. И мой Степан покойный третьим подвязался. Молотьбой не прокормишься, ежели машины кругом, а Ростовцев тридцать копеек за кубическую сажень торфа платил. Вот и сочти: мужики две тачки в день делали, два куба. Пять мер картошки да мешок одёжки. Тащили они с болот грязь, плотины возводили, рыли каналы. Ну и дорылись. Такая семейка: папаша по ангелам стреляет, а сынок в пекло копает.
Хозяйка захлопотала у часов, подтянула цепочку с гирей.
Топчиев ждал.
— Уж не знаю, что там произошло, но Степан мой слёг с жаром, да так и не выздоровел. Шипинин умом повредился, а Машенька Хромова — она тятьке еды принесла — мигом онемела. Судачат, в тот день вода в колодце Ростовцева пожелтела. Ну и Тихон Фирсович пруды забросил, и, года не минуло, оседлал бричку и с глаз долой, — женщина перекрестилась на иконы. — Нам учителя приписали, а нужно дьячков, много дьячков, чтоб денно и нощно отчитывали. Обереги, Господь, и помяни Давида и всю кротость его.
Сытый и в превосходном настроении, Топчиев блуждал по просёлочной дороге. Гулял без цели, напевая шансонетку на мотив кэк-у-ока. Остались за спиной избы, собачья брань, чинящие дровни мужики, песня «Вниз по матушке по Волге» в заунывном исполнении пьяницы Игнатова. Впереди лежали поля и немыслимые вёрсты болот. Заболотились нивы, осели серые пашни. Сизый пар клубился над бороздами пажитей, пепельное небо оглашалось криками уток.
Страница 2 из 7
